Луноликой матери девы - Ирина Богатырева

Она улыбнулась. Я не знала, чему она улыбается, меня трясло все сильнее, но, несмотря на это, я ощутила улыбку на своих губах тоже. Мне стало страшно от этого: будто бы внутри меня нечто знало то, в чем я сама не отдавала себе отчет. Оно знало и понимало все, о чем говорила Камка.

— Мы с вами находимся в центре луковицы. Поэтому все ээ стремятся сюда. Людям не дано так легко переходить границы, они слишком тяжелы и плотны. Много сил надо для этого. Тогда можно, как стрела, пронзить луковицу, попав в чужие миры. Сейчас вы сделали это вместе со мной. Когда-нибудь сделаете сами. Но нелегко же было, признаюсь, протащить вас за собой, — усмехнулась она. — Вы еще слишком тяжелы, а настоящая дева, себя посвятившая Луноликой, легка, как увядший лист. Ее даже ветер может унести в мир ээ. Ей надо усилие, чтобы оставаться на месте, а не наоборот.

И она опять улыбнулась, а я улыбнулась вместе с ней, хотя снова не знала чему. Камка опять была старухой: даже голос у нее стал дряхлым, а руки, которые она сложила по-старчески на коленях, мелко дрожали. Когда с трудом поднялась, чтобы идти в пещеру, то показалась такой древней, что у меня было желание ее поддержать. Но она остановила меня и пошла сама.

— Но как попасть в мир борзы? — крикнула Очи ей в спину. — Ты так и не ответила! Это нечестно!

— Спроси у охотника, которого гора слизнула ледяным языком. Спроси у того, кого сама хотела скормить алчным духам за власть над ними, — не обернувшись, спокойно ответила Камка.

Очи замерла, как подстреленная. Ни до, ни после мать ее не подавала вида, что ей известна история Зонара.

Позже научила нас Камка сзывать перед битвой алчных духов, чтобы помогали осилить врагов. Рассказала и о том, как стать стрелой, чтобы пронзать миры-луковицу и быть незамеченной среди ээ. Все, о чем хотела знать Очи, она узнала, но к тому моменту страсть ее улеглась. Как напомнила ей Камка о Зонаре, словно чужая шуба спала с нее.

Три дня Камка после того сидела в пещере, возвращала силы. Три дня Очи по лесам рыскала, а как вернулась, тиха была, и страсть, снедавшая ее — желание власти над сильнейшими духами, — казалось, ее покинула.

Глава 20

Черный козел

В конце лета, в сухой месяц кончилось наше у Камки ученье. Принеся обет Луноликой, мы отправились с кручи, чтобы больше никогда уже не бывать в тех местах.

Все дни пути мы молчали, погруженные в свои думы. Многому научились у Камки за это время, и зов домашних очагов, желание тихой жизни, какую ведут в станах, совсем покинули нас. Качаясь в седле, я спрашивала себя, готова ли к жизни в чертоге, стала ли уже такой девой, сильной и твердой, какой всегда мечтала видеть саму себя, и приходилось отвечать: да, я изменилась, я уже не та девочка, что пришла на посвящение. Камка все для этого сделала. Но радости я в себе не находила — слишком долгой и трудной была работа, изменившая меня. Было лишь спокойное чувство человека, достигшего конца пути и готового к жизни на новом месте — не счастливой и легкой, а просто такой, какой она будет.

Были сумерки, когда мы подъезжали к чертогу. За забором послышались голоса, смех и лай собак. Красные сполохи большого костра освещали темноту. Мы не успели постучать, как распахнулись ворота. Выбежали девы, взяли наших коней под уздцы, ввели в чертог. Мы спешились, и нас тут же куда-то повлекли.

От суеты, поглотившей нас вмиг, праздничной, радостной, у меня закружилась голова. Девы смеялись, но не заговаривали с нами. Все они были облачены в темные покрывала из шерстяных полотнищ, а на лицах были маски из дерева, с большими глазами, но без рта, одинаковые у всех. Смех глухо долетал из-за них. Я поняла, что мы попали на праздник, быть может, по случаю удачной охоты — ляжка оленя пеклась над костром, — и не сразу догадалась, что они ждали нас.

Хозяйка поднялась от костра, нас встречая, и мы, приветствовав огонь, встали все перед ней. Она зачерпнула из деревянного ведерка сквашенное молоко, поднесла сначала каждой из нас, потом двумя пальцами нарисовала нам на лбу месяц. Девы вокруг запели. Я мельком глянула на своих: Очи стояла спокойная, даже казалась высокомерной, а Ак-Дирьи нервничала и озиралась по сторонам почти с испугом.

— Раздевайтесь, — приказали нам.

Мы послушно разделись. Одежду и оружие тут же унесли, а нам подали такие же, как у всех, темные покрывала и повели прочь от костра. В дальнем конце чертога, недалеко от колодца, была калитка в заборе. Через нее нас вывели, и скоро мы оказались возле реки, куда зимою я так упрямо спускалась за водой.

Там нас ждала жаркая баня. Мы скинули покрывала, вошли в шатер и сели, вдыхая горячий пар от раскаленных камней. Через некоторое время вошли две девы, одна бросила на камни благовонных трав и плеснула воды, другая подала нам чистящей мази и деревянный скребок. От жара и пара стало тяжело. Я быстро натерлась, чувствуя, как кружится голова: пение дев и звон колокольцев за войлочными стенами, шипение воды на камнях — все мешалось в общий гул. Я почти забылась, а вернулась в себя на берегу реки — трое дев из ведер поливали нас холодной водой. Ак-Дирьи визжала и хохотала. Девы тоже смеялись. Вода струилась по волосам, по телу, и я улыбнулась, поняв наконец, что они очищают нас, прежде чем как равных принять в чертоге.

После нас укрыли накидками и повели обратно. Старшая дева опять встретила у огня. Она велела каждой из нас отдать что-то в дар Луноликой и указала на сложенные в стороне вещи. А сама села на войлоке и запела, сзывая духов.

Я знала, что надо будет преподнести дар, и приготовила его давно: кинжал с резной, золотом крытой рукоятью, я сама вырезала зимой заготовку, там были звери Луноликой — легкие козлы и белый барс. Очи тоже, верно, знала о даре: пять черных соболей, прекрасных, зимой добытых, принесла она. Только Ак-Дирьи растерялась, то на меня, то на Очи глазами стреляла. Видно было, что ничего не приготовила она, а свое жалко. Склонилась над вещами, перебирала их, но не решалась ни на что. Наконец отпорола от ворота и принесла лисий хвост.

Нам подали деревянное блюдо, и мы сложили туда дары. Старшая дева брызнула на них скисшего молока, окропила вокруг, сзывая духов, и поставила блюдо ближе к огню. Пение без слов, постоянно звучавшее вокруг, смолкло, лишь бубенцы продолжали ритмично, негромко звенеть. Мы все собрались к огню. Горячая кожа остывала, от ночного воздуха становилось зябко, мы плотнее кутались в накидки. Звезды дрожали на небе.

Скоро стали собираться духи. От бани и трав я их видела ясно, этих чудных духов дев из чертога. Наши — мой царь, рысь Очи и младенец с бычьей головой Ак-Дирьи — сидели поодаль. Последним пришел черный козел с золотыми рогами. Столь живо он представился мне, что на миг я решила — это тот самый, живой козел, которого девы на праздник весны запрягают в тележку. Но то был ээ.

Спокойно, как добрый хозяин, он подошел к блюду с дарами, обнюхал и уставился на них, скосив глаз, — совсем как делают живые козлы. Он смотрел так долго, то одним, то другим глазом, что мне стало смешно — он будто решал, съедобны ли они. Я заулыбалась, сдерживая смех, но тут он поднял голову и посмотрел на меня по-над блюдом. Его глаза были и равнодушные, и холодные, и жестокие — таких не бывает у животных, но лишь у духов. А потом он отошел от даров. Я вздрогнула, а он уже скрылся, и все другие духи растворились в ночи.

Бубенцы смолкли. Старшая дева остановила свое бормотание. Какая-то волна прошла по остальным, и они обратились к ней. Стало тихо, только слышно, как потрескивает костер. Мы сидели, не шелохнувшись, чувство чего-то непоправимого нахлынуло на меня.

Старшая дева поднялась и сняла маску, и все остальные сделали так же.

— Вам надо уйти, — произнесла Таргатай. — Духи не приняли вас в чертог.

— Почему? Им не по нраву наши дары? — спросила я, хотя уже знала: любой вопрос бессмыслен, наша доля решилась.

— По дарам духи читают ваше место в чертоге. Дары не отличались от тех, что подносили до вас. Нет, они просто не увидели вас здесь. Ваше место среди людей.

Мы молчали, до конца не осознавая свершившегося. Слишком быстро сменилась наша дорога, и я, еще миг назад готовая никогда больше не увидеть отца и братьев, не знала теперь, радоваться ли решению духов. Так долго готовилась я порвать с миром, жить от людей отдельно, хранить недоступную людям силу и сама словно бы перестать быть человеком, что не знала теперь, как же мне развернуться, как увидеть себя иначе.

— Иногда случается такой выбор, — послышались голоса других дев.

— Вы останетесь в воинстве Луноликой, но быть ей верной среди людей сложнее.

— К вам чаще придут за помощью, вы будете ближе.

— Я знаю, я помню: в нашем стане одна дева жила, когда была я ребенком. К ней за любым советом ходили люди и очень ее почитали.