Луноликой матери девы - Ирина Богатырева

Мне хотелось говорить с отцом еще, но он похлопал Учкту по холке, давая знать о конце разговора, и отъехал. Парни и девы уже готовились состязаться в стрельбе из лука, дети до посвященья — в беге и метании дротиков, взрослые воины — в борьбе. Скачки еще не наступили, и я поехала смотреть на стрельбу.

Глава 16

Скачки

Стрельбище — это ровная площадка длиной в две сотни шагов. В конце ее ставят фигуру из соломы и хвороста — всадника на коне в полный рост. На нем красным помечены точки: глаза, бок, бедро, шея, круп у коня, нос. Сперва стреляют сбоку, по пять человек. Кто выстрелит лучше, будет стрелять снова, когда поставят фигуру лицом. Точек для попадания сразу становится меньше. Тогда тоже стреляют впятером — те, кто уже победил в первой стрельбе. Наконец остаются не больше пяти человек и стреляют с коня. Все они получают ведро хмельного молока, а самый меткий — жирного барана и колчан со стрелами.

Когда я подъехала, несколько пятерок уже отстреляли, и те юноши и девы, кто хотел участвовать, толпились возле двоих парней, они раздавали кусочки синей нити, участники повязывали ее на плечо. Когда нить в мотке заканчивалась, больше не брали участников.

Мои девы, спешившись, стояли возле изгороди и обсуждали, как стрелять вернее.

— Ветер боковой, — говорила Ильдаза. — Того гляди снесет. Ты видела, как Тиратка метила? С плеча, потому и попала.

— Она попала, потому что лук боевой взяла, — отвечала Согдай. — У такого лука тетива, что меч. Любой ветер на стрелу насадит.

— Да, лук охотничий сейчас слаб, — кивнула Ильдаза. — Не у всех, конечно. У Зонара, говорят, на охоте лук сильней, чем у другого воина. Он два года назад один из всех попасть мог, когда ветер в лицо дул. У некоторых стрелы не долетали до истукана, а он у коня морду в щепки разнес. Вот какой у него лук! Но раз в этом году не будет Зонара, так и смотреть нечего.

— Я не думала, что охотники могут участвовать в стрельбе, — подала голос Очи.

— Отчего нет?

— Они же всегда с луком, не как пастухи. Зачем им лишнюю цель искать?

— Плохо ты о пастухах мыслишь, — фыркнула Ильдаза. — Они тоже без лука не ходят. У нас все воины, что охотники, что пастухи. Потому и стрелять могут все.

— Раз все равны, я пойду, — сказала вдруг Очи.

— Тебе не стоит, — вставила я слово.

— Отчего же? Чем я хуже?

— Ты не как все, ты посвящена Луноликой.

— Те! Я охотник, а не Луноликой матери дева пока. Я еще своего не сказала слова.

И, не слушая меня, шмыгнула в толпу и стала ждать своей очереди за синей нитью.

Отстреляли еще три пятерки. Очишка мялась, ее оттесняли более рослые и крепкие воины, она же упрямо продолжала ждать.

— Не переживай, царевна, — с насмешкой сказала Ильдаза. — Ей хочется доказать, что она его во всем лучше.

— Зачем тебе разжигать ее?

— Те, разве это я? Все в ней самой!

— Тебе приятно видеть в них соперников?

— А ты думаешь, не так у них? Да она для него сразу была как дичь. Так и будет дичью, и ничем больше.

— Сколько в тебе злобы, Ильдаза, — я сказала тихо, но она была уже свирепая, и эти слова ее хлестнули, как плетка.

Вспыхнув, она вскочила на лошадь и ускакала.

Мы вдвоем остались с Согдайкой и видели, как в последней пятерке прошла Очи на площадку и была лучшей, попав в нос коню. И потом в последней пятерке она была и тоже выиграла, попав метко в шею истукана. Наконец осталось восемь человек, и они стреляли по очереди, чтобы выбрать пятерых для конного стрельбища. Мы кричали Очи и хлопали, но тут из-за холма затрубили сбор на скачки, и я заспешила.

Круг для скачек был в дальнем конце долины. Там отводили две дороги: одна прямая и ровная, на ней скорость коня проверяли. Это небольшой круг, по нему пять раз проехать надо. Вторая — сложная и неровная, там ямы вырыты, местами земля вспахана, ветки лежат — все, чтобы ловкость и зоркость всадника проверить да ум лошади. Хорошая лошадь через все препятствия легко пронесет. Эту дорогу один раз пройти достаточно. Кто же первым придет, тот и победитель. Ему дарят молочную корову и мед, а еще разрешают свести кобылицу из его табуна с жеребцом из царского. Двум другим, кто за ним сразу придет, дают по овце.

У начала дороги уже толпились люди. Старшие, кто не первый раз участвовал, стояли спокойно. Первогодки и второгодки от посвящения шумели, боялись, что им не достанется красной нити, которая давалась участникам. Раздавали их Талай и Ануй, смехач на сборах у Антулы. Они сидели в развилке большого дерева, выше всех конных, шутили, иных заставляли подпрыгивать в седле, чтобы достать протянутую нить. Увидев нас с Согдай, Ануй закричал:

— Какие гости на нашем празднике! Легок ли ветер, царевна? Хорошо ли скачется Луноликой матери девам? Вот как раз две веревочки для вас приготовил, все ждал, когда придете.

Он показал на две шерстяные ниточки на ветке рядом с собой. Люди закричали, отчего все ждут своей очереди, а нас очередь сама ждет. Тогда Талай успокоил их, заверив, что Ануй шутит, а веревочки они отложили для самих себя.

На меня он не взглянул, и я ощутила, что мне неловко в седле. Подумалось, что выгляжу нелепо, что ему не понравились золотые накладки на горловине и рукавах моей шубы — куда как привычней была я в простой, черной. И пояс на мне сидит не так, и шапка слишком яркая. Так промучилась я, пока моя Учкту медленно вслед за другими конями продвигалась к дереву. Люди шутили, пересмеивались, и Согдай тоже шутила и смеялась рядом со мной, я же ничего не замечала, пока не подъехала вплотную к дереву и не взглянула в глаза Талаю.

— Зачем тебе, царевна, красная нить, у твоей кобылы вон их сколько в хвосте, — улыбнулся он, и Ануй поддержал его:

— Верно, верно, проезжай-ка, царевна, любую тяни да вяжи на плечо. Я вот ей дам, у нее нет, — и он протянул нить Согдай, стоящей за мной.

Она залилась довольным румянцем по самые уши.

— Я не собиралась скакать, я вместе с ней, — проговорила она, но я видела, как ей приятно.

— Те, Согдай! — деланно ужаснулся Ануй. — Мы с Талаем уже думали отказаться от скачек, увидев, что ты хочешь встать на дорогу. Не видать нам бочонка меда, подумали мы, и сердца наши зарыдали!

Люди вокруг хохотали.

— А что, поскачу! — сказала вдруг Согдай смело. — Западный ветер всегда был мне приятен. Я не боюсь перемен. Давай! — и она выхватила у Ануя из рук красную нить и под общий смех повязала ее себе на ногу — на бедро повыше колена, перехватив туго коричневый войлочный чулок. Люди зашумели, кто-то осуждал за бесстыдство, а она смело на всех поглядела и отъехала в сторону — гордая, дерзкая, красивая не нашей красотой, и я думала тогда: откуда только взялось это в тихой девочке, неужели от внимания молодого воина очнулась она?

Такой она и запомнилась мне: с бешеными глазами, с красным шнурком на ноге, на каурой, злой, длинноногой кобыле, с развевающимися по ветру черными косами, в распахнутой гнедой шубке, веселая, разудалая. Такой шла она впереди всех на последнем круге, неуловимая, как западный ветер, сама ветром ставшая. Хоть и соперницей была в тот день она мне, не могла я ею не восхищаться, когда глаза сквозь пелену слез от ветра ловили ее. Хоть и не наших кровей — в тот день была она воплощением нашего духа: неистово мчащаяся дева-воин, прекрасная, юная, ногами впившаяся в бока злой, оскалившейся кобылице. Не могла я подумать, что кто-то не восхитится, а позавидует ей, пришедшей первой, опередившей даже Талая, брата-конника.

Мне же не досталась даже овца. Не помогли нам с Учкту ни уроки, ни добрые наставления, данные вместе с красным шнурком. Три круга подряд была Учкту первой благодаря своим длинным и сильным ногам, а потом как будто стало ей неинтересно — Талай говорил, такое случается с хорошими лошадьми, кому дорога дается легко. Полукровки рвутся из жил, а чистокровные идут с ленцой, чуя свою силу, — и отстают. Никак не удавалось мне подогнать Учкту после этого, тут и обошла нас Согдай, а за ней и другие. На неровной дороге интерес вернулся к Учкту, но ей уже не хватило дыхания, и на последнем круге, когда опять вернулись мы на ровную дорогу, не нагнала она уже прежнего. Так и пришли мы с ней после Согдай: Талая и еще двух конников пустили вперед себя.

Осадила я Учкту, спешилась и отдала мальчишкам, чтобы поводили ее, а сама попала в толпу, окружившую победителей. Люди гудели, как улей. Никто поверить не мог, что первой пришла Согдай, дочь пленницы, иные кричали, что неверно это и Талай сам уступил ей место. Я видела их, стоящих в центре круга, но не могла приблизиться. Согдай гордо и весело озиралась на всех, раскрасневшись, а Талай улыбался спокойно и не отвечал людям. Я видела по его лицу, выражение которого научилась читать, как лицо брата, что он доволен победой сестры, как если бы это была его собственная победа.