На скалах и долинах Дагестана. Герои и фанатики - Фёдор Фёдорович Тютчев

одном из аулов, недавно возникших вблизи крепости Верной, но в это время вспыхнула война, и Мустафа принужден был остаться, до поры до времени затаив свои симпатии к русским. Симпатии эти он перенес и на купленных им пленников, с которыми обращался очень хорошо. Впоследствии, выбрав удобное время для переселения, Мустафа рассчитывал возвратить своих пленников русским властям без всякого выкупа и тем приобрести расположение русских начальников. К величайшей досаде, расчеты его оказывались теперь расстроенными по милости муллы Ибрагима, его тайного недоброжелателя.

Впрочем, помимо личных соображений, старику, кроме того, было жаль своих пленников как людей, которых он, привыкнув к ним за четыре года и видя их терпение и трудолюбие, искренне полюбил.

«Может быть, еще все уладится», — попробовал утешить себя Мустафа и принялся торопливо расталкивать спящих.

— Вставайте, вставайте скорей, — кричал он им, — беда случилась!

— Что, что такое, какая беда? — вскочили пленники, протирая кулаками глаза и с удивлением глядя на взволнованное лицо хозяина.

Мустафа в нескольких словах рассказал им обо всем случившемся.

К его изумлению, пленники не выказали особенного страха, только лица их слегка побледнели, но ни тот, ни другой не проронил ни слова. Они слушали молча, серьезно, и когда он кончил, оба разом перекрестились, печально переглянувшись между собой.

— Что, брат Петр, — произнес один, пожилой, приземистый брюнет с густой бородой, начинавшейся у него почти под самыми глазами, — смертный час пришел. Молиться надо.

— Судьба, Силантий Парамонович, — вздохнув, отвечал Петр, молодой, рыжеватый, веснушчатый парень с редкой огненного цвета бородкой, — Божья воля.

— Послушайте, — заговорил Мустафа, — от вас самих зависит спасти вашу жизнь, исполните их требование, отрекитесь от вашей веры, и они оставят вас в покое.

— Нет, хозяин, не дело ты говоришь, — серьезным тоном отвечал чернобородый Силантий, — этого никак нельзя, чтобы православный воин от веры своей отрекся. Так ли я говорю, Петруха? — обратился он к товарищу.

— Вестимо, так, — согласился тот. — Нет уж, что там, умирать, так умирать, а от веры своей отступиться мы не согласны.

Он произнес свои слова просто, но таким тоном, что Мустафа понял всю бесполезность дальнейших уговоров.

Эта стойкость в своей вере и спокойствие перед смертью произвели на полудикого горца сильное впечатление, тем более что до сих пор оба его пленника не проявляли никакого молодечества и казались ему людьми совершенно смирными и рабски покорными.

Теперь Мустафе стало еще жальче отдавать их на смерть.

— Слушайте, вижу я, вы джигиты, жалко мне вас, — попробую спасти вашу жизнь. Идемте.

Сказав это, Мустафа быстро повел своих пленников в саклю. Придя в свою комнату, он торопливо стащил в сторону персидский матрац, лежавший около одной из стен. Под матрацем оказалась большая каменная плита, плотно закрывавшая отверстие наподобие люка. Плита эта была устроена так, что при надавливании одна сторона ее опускалась, другая же открывалась настолько, что в образовавшееся отверстие человек легко мог пролезть. Подобные потаенные ходы были почти в каждой сакле, ими соединялось несколько соседних сакль, а иногда они выходили в ближайшие пещеры. Эти подземелья служили убежищем для жен и детей в случаях нападения врагов.

Мустафа указал пленникам на отверстие.

— Отсюда выход в пещеру над Койсу, — проговорил он, — просидите в ней до ночи, а когда стемнеет, спуститесь вниз. Там, правда, круто, но все же спуститься можно. Затем постарайтесь найти брод через реку, он под самой пещерой, против трех больших камней, вы ведь должны знать его. Если вам удастся перебраться на противоположный берег — вы спасены, за рекой нет ни одного нашего, идите все прямо к Косматой горе, подле нее стоят русские. Да поможет вам ваш Бог. Прощайте.

— Спасибо, хозяин, — в один голос с глубоким чувством произнесли оба пленника, — спаси тебя Бог за твою милость к нам. Прощай. Не поминай лихом.

Они поспешно и без шума юркнули в отверстие, после чего плита в силу своей тяжести стала на место. Закрыв ее матрацем, Мустафа вышел на улицу к ожидавшим мюридам.

— Друзья и братья, верные слуги пророка, пленников, которых вы ищете, у меня нет. Проклятые собаки пронюхали, зачем вы пришли сюда, и пока мы беседовали с вами, они скрылись. Дети говорят, будто видели, как гяуры перелезли через крышу на соседнюю улицу. Спешите, верные сыны пророка, на поиски, и да постигнет их заслуженная кара!

— Да правда ли это? — послышался чей-то сомневающийся голос.

Мустафа грозно засверкал глазами.

— Кто осмеливается, — закричал он, — не верить словам Мустафы, сына Иззатулы-бека, пусть выйдет вперед, чтобы я мог запечатлеть в своей памяти его лицо! Клянусь, его жене придется заготовить чуреков[25]только на три дня, после трех дней он не будет нуждаться в пище и в питье.

Сказав это, Мустафа гордо закинул голову, оглядел притихшую толпу и уже более мягким тоном продолжал:

— Друзья и братья, разве кто-нибудь из вас уличил когда-либо старого Мустафу во лжи? Почему же вы оскорбляете меня своим недоверием? Повторяю еще раз: клянусь бородою пророка, у меня нет пленников, они бежали. Ищите, может быть, найдете!

На этот раз никто ничего не возразил, и толпа, постояв еще с минуту, неохотно двинулась от дома Мустафы.

Провожая ее глазами, Мустафа заметил, что старого муллы Ибрагима не было между уходившими. Он исчез куда-то, и его отсутствию надо было главным образом приписать сговорчивость мюридов.

Очутившись в подземелье, настолько тесном, что по нему нельзя было подвигаться иначе, как ползком, оба пленника, Силантий и Петр, не теряя времени, в глубоком мраке, ощупью поползли вперед. Проход, по которому они ползли, был, очевидно, не что иное, как русло иссякшего подземного потока, образовавшегося в давно минувшие века от тающих на вершинах снегов. Прихотливо извиваясь то вправо, то влево, проход этот в конце концов выходил в одну из пещер, висевших над обрывом реки Койсу. Достигнув ее, пленники перевели дух. Они были чрезвычайно измучены, но раньше чем отдохнуть, необходимо было осмотреться, пользуясь последними лучами солнца.

— Ах, чтоб тебе, — проворчал Силантий, подползши к краю пещеры и заглянув вниз, — как же отсюда спуститься?

Петр тоже поглядел и промолчал. Положение их было поистине трагично. Сейчас же от края пещеры шла отвесная гладкая стена сажени две вышиной, оканчивавшаяся площадкой. От этой площадки обрыв спускался уже не так круто и был усеян острыми камнями, цепляясь за которые можно было надеяться как-нибудь сползти вниз. Но как попасть на первую площадку? Днем еще можно было надеяться на удачу, граничащую с чудом, но ночью?.. Однако иного выхода не было.

— Ну что ж, Петр, — сказал Силантий после недолгого