Была ли альтернатива? (Троцкизм: взгляд через годы) - Вадим Роговин

О том, что эта «задушевная беседа» стала известной и . другим партийным руководителям, свидетельствуют воспоминания Г. Серебряковой о том, что примерно в тех же словах ей описывал данный эпизод её муж Г. Я. Сокольников.

В начале 1924 года главную опасность для Сталина представлял не Троцкий, чье влияние в партии было ослаблено за предшествующий год, а Ленин, разумеется, в том случае, если бы он сумел победить свою болезнь и вмешаться в партийные дела. Авторитет Ленина ещё более вырос за время партийной дискуссии: к его имени апеллировали, на него ссылались обе противоборствующие стороны. Тогда же в широкий партийный обиход впервые вошло понятие «ленинизм». Позиция Ленина по отношению к Сталину, как это было ясно посвящённым уже в начале 1923 года, стала однозначно непримиримой. Ленинский голос мог бы свести на нет все «победы», одержанные «тройкой» и прежде всего Сталиным за время отключения Ленина от руководства партией.

Версия, изложенная в статье «Сверхборджиа в Кремле», неоднократно обсуждалась в исторической литературе. Обращая внимание на то, что эта статья появилась в печати за десять дней до убийства Троцкого, Авторханов высказывал предположение о том, что Сталин приказал ускорить это убийство, чтобы предупредить дальнейшие разоблачения со стороны Троцкого. Это предположение представляется вполне правдоподобным, поскольку до Сталина не могли не доходить сообщения зарубежной печати, что Троцкий работает над книгой «Сталин» и собирается вскоре выпустить её.

Комментируя содержавшийся в статье «Сверхборджиа в Кремле» рассказ об обсуждении по инициативе Сталина на заседании Политбюро в феврале 1923 года ленинской просьбы о яде, Авторханов писал: «Трудно найти в истории политиков, которые, планируя преступление, умели бы создавать себе наперёд столь абсолютное алиби, как это умел делать Сталин. Можно быть уверенным, что Сталин никакого яда Ленину не дал, но Сталин откровенно предупредил Политбюро: смотрите в оба, я, конечно, Ленину яда не дал бы, а вот сам Ленин ищет яд, а кто ищет, тот и находит! В семье ли, среди ли друзей — посетителей (несмотря на «медицинский карантин», Ленина посещали почти все, кроме Троцкого) может найтись человек, который даст яд из сострадания. Если же при вскрытии тела установят отравление, Сталин скажет: «Вот видите, что я вам говорил!» Сталин был не мелкотравчатым ловкачом и жуликом, а тем, кем его называли при жизни — корифеем. Но корифеем — науки преступления и искусства его маскировки. К тому же Сталин жил не в эпоху Римской империи, когда его духовный предтеча, Нерон, почти не скрывал, что убил собственную мать. И не в средневековье, когда тираны прибегали к ядам довольно по-дилетантски. Сталин жил в эпоху, когда яды были усовершенствованы, а их применение так скрупулезно дозировано, что человек может умирать неделями, а если нужно — то и годами»[374].

Авторханову, кстати отличающемуся патологическим антикоммунизмом, нельзя отказать в психологической точности анализа характера и поведения Сталина. Как можно судить по приведённой цитате, Авторханов считал, что Сталин не передал Ленину яда, но тайно использовал яд для медленного умерщвления Ленина. Авторханов ссылался также на известные ему разговоры 20-х годов в высших партийных кругах Грузии о том, что Ленин был либо отравлен Сталиным, либо покончил жизнь самоубийством, приняв яд, переданный ему Сталиным.

Версию о «медицинском убийстве» не отвергал полностью и Поссони, выдвигая в её пользу два наиболее серьёзных аргумента: первый — здоровье Ленина особенно ухудшалось тогда, когда это нужно было Сталину в политических целях; второй — Сталин не разрешил произвести полного вскрытия тела Ленина. Поссони считает весьма вероятным, что «конец Ленина был ускорен шприцем морфия».

К версии о «медицинском убийстве» возвратился в середине 70-х годов диссидент из третьей волны русской эмиграции В. Соловьев в романе «Операция «Мавзолей». Соловьев считает эту версию полностью доказанной и в подтверждение этого приводит много дополнительных свидетельств очевидцев. Многие из них явно недостоверны или почерпнуты из сомнительных источников[375]. Однако некоторые факты, подтверждаемые объективными источниками, представляют безусловный интерес[376].

В своём романе Соловьев уделяет большое внимание статье «Сверхборджиа в Кремле» и выдвигает существенный вопрос: почему за шестнадцать лет после эпизода на заседании Политбюро Троцкий не обмолвился о нём ни словом и даже отгонял от себя возникающие в связи с этим подозрения. Ответ на этот вопрос Соловьев видит в том, что Троцкий был «слишком объективен к Сталину», поскольку он полагал «судьбу революции превыше своих личных мнений», «стремился к объективности, даже когда та прямо противоречила его вкусам, принципам и проницательности»[377].

В этих словах много справедливого. Все разоблачения Сталина Троцким базировались на скрупулезном анализе фактов и документов, а не на интуитивных предложениях или подозрениях. К выводу о том, что Ленин мог быть отравлен Сталиным, Троцкий пришёл лишь после тщательного анализа стенографического отчёта о процессе «право-троцкистского блока» (1938 год). Этот анализ привёл его к убеждению, что «основные элементы сталинских подлогов не извлечены из чистой фантазии, а взяты из действительности, большей частью из дел или замыслов самого мастера острых блюд»[378]. Сопоставляя ставший известным на процессе факт, что Ягода, пользовавшийся особым расположением Сталина, имел шкаф ядов и даже специальную токсикологическую лабораторию, с разговором о яде на совещании в Политбюро, Троцкий счёл правдоподобной гипотезу об отравлении Ленина.

За последние годы вывод Троцкого о том, что многие подлоги московских процессов представляют трансформацию дел или замыслов самого Сталина, получил дополнительные подтверждения[379].

«Передал ли Сталин Ленину яд, намекнув, что врачи не оставляют надежды на выздоровление, или же прибегнул к более прямым мерам, этого я не знаю, — писал Троцкий. — Но я твёрдо знаю, что Сталин не мог пассивно выжидать, когда судьба его висела на волоске, а решение зависело от маленького, совсем маленького движения его руки»[380].

Немаловажным аргументом в пользу версии об отравлении Ленина Троцкий считал и свои телеграфные переговоры со Сталиным на следующий день после ленинской смерти. Шифрованная телеграмма, извещавшая о смерти Ленина, застала Троцкого на вокзале в Тбилиси. Он тотчас же послал в Кремль телеграмму: «Считаю нужным вернуться в Москву. Когда похороны?» Ответ прибыл примерно через час: «Похороны состоятся в субботу, не успеете прибыть вовремя. Политбюро считает, что Вам, по состоянию здоровья, необходимо ехать в Сухум. Сталин»[381].

Только через несколько дней Троцкий узнал, что в действительности похороны были назначены на воскресенье. Размышляя над причиной его обмана Сталиным, Троцкий связывал его не только с нежеланием «тройки» допустить его к участию в похоронах Ленина, но и с более серьёзными причинами. Сталин «мог бояться, — писал он, — что я свяжу смерть Ленина с прошлогодней беседой о яде, поставлю перед врачами вопрос, не было ли отравления; потребую специального анализа. Во всех отношениях было поэтому безопаснее удержать меня подалее до того дня, когда оболочка тела будет бальзамирована, внутренности сожжены и никакая экспертиза не будет возможна»[382].

«Когда я спрашивал врачей в Москве о непосредственных причинах смерти, которой они не ждали[383], — вспоминал далее Троцкий, — они неопределённо разводили руками. Вскрытие тела, разумеется, было произведено с соблюдением всех необходимых обрядностей: об этом Сталин в качестве генерального секретаря позаботился прежде всего! Но яду врачи не искали, даже если более проницательные допускали возможность самоубийства… Они понимали, что политика стоит над медициной… С Зиновьевым и Каменевым я возобновил личные отношения только через два года, когда они порвали со Сталиным. Они явно избегали разговоров об обстоятельствах смерти Ленина, отвечали односложно, отводя глаза в сторону. Знали ли они что-нибудь или только подозревали? Во всяком случае, они были слишком тесно связаны со Сталиным в предшествующие три года и не могли не опасаться, что тень подозрения ляжет и на них. Точно свинцовая туча окутывала историю смерти Ленина. Все избегали разговоров о ней, как если б боялись прислушаться к собственной тревоге. Только экспансивный и разговорчивый Бухарин делал иногда с глазу на глаз неожиданные и странные намёки.

— О, вы не знаете Кобы, — говорил он со своей испуганной улыбкой, — Коба на всё способен»[384].

К этим свидетельствам можно добавить некоторые факты из воспоминаний Бажанова. В первые минуты после смерти Ленина Сталин «у себя в кабинете и в присутствии секретарей… в прекрасном настроении, сияет. На собраниях и заседаниях он делает трагически скорбное лицемерное лицо, говорит лживые речи, клянется с пафосом верности Ленину. Глядя на него, я поневоле думаю: «Какой же ты подлец»…