Парфянин. Испытание смертью - Питер Дарман

Вместо ответа Бирд дал шенкеля своей лошади и помчался вперед.

Галлия была в растерянности:

– Что я такого сказала?

– Ничего особенного, – сказал я. – Его семью вырезали римляне.

Когда мы поднялись по долине еще выше, то спешились и дальше повели коней в поводу. Земля здесь была вся усыпана камнями, под ноги то и дело попадались травяные кочки. Неровная поверхность замедляла продвижение повозок, и Нергалу пришлось выделить людей, чтобы они подталкивали их, помогая преодолевать разные препятствия, что еще больше затрудняло нам путь. Послеполуденное солнце светило все слабее, на небо начали наползать серые облака, и через пару часов на нас посыпались снежинки, садясь на плащи и лошадей. Задул легкий ветерок, закручивая снежинки и швыряя их нам в глаза. Подъем наконец закончился, и еще через час, по-прежнему ведя лошадей под уздцы, мы вышли к холодным и быстрым водам реки и начали спускаться. Я оглянулся назад, на первые ряды амазонок, за которыми уже ничего не было видно, одна лишь белая пелена. Снег стал идти сильнее, и Рем часто мотал головой, сбрасывая с морды снежинки. Галлия шла рядом, ведя в поводу Эпону, тоже всю засыпанную снегом.

Через два часа мы встали лагерем под деревьями в нижней части долины Ламета, расставив повозки и фургоны и натянув льняные полотнища между ветками, чтобы прикрыть лошадей. Когда животных устроили, покормили и напоили, мы поставили свои палатки и съели скудный ужин, состоявший из сухарей и вина.

– О чем ты думаешь в ночь перед боем? – спросила Галлия.

Она со своими женщинами встала лагерем недалеко от меня, на поляне среди леса, где воцарилась мертвая тишина, едва лишь землю объял ночной мрак и ледяной холод. Снег перестал падать, но его достаточно насыпало с небес, чтобы укрыть всю долину словно одеялом. Галлия сидела на полу в моей маленькой палатке, подтянув ноги к подбородку, и смотрела на меня соблазняющими синими глазами. Даже когда все вокруг замерзло, она все равно выглядела красавицей.

Я расчесывал волосы – привычка, которую непарфяне находили смешной, особенно германцы, которые, я не сомневался, и в глаза не видели гребень, не говоря уж о том, чтобы им пользоваться.

– О том, как я буду вести себя в бою. Буду ли я достоин славы и чести своей семьи и города.

– Беспокоишься о своих людях?

Я на секунду задумался.

– Ну, не то чтобы… Если я все до сих пор делал правильно, нет смысла о них беспокоиться. Мой старый учитель любил повторять: «Тяжело в учении, легко в бою». И я знаю, что мои парни – да и твои женщины тоже – хорошо вымуштрованы, подготовлены и понимают свои задачи на поле боя. А поскольку это так, я полностью в них уверен.

Часовой откинул полог палатки и протянул мне чашу с подогретым вином, потом еще одну Галлии.

– Все тихо? – спросил я его.

– Да, принц. Даже совы спят нынче ночью.

– Как тебя зовут?

– Вагарш, принц, – имя было парфянское, да и его длинные черные волосы и оливковая кожа ясно указывали, откуда он родом.

– Ты из какого драгона?

– Из твоего, принц.

– Давно ездишь на коне?

– С тех пор, как начал ходить, господин.

– А стрелять из лука, сражаться мечом и копьем?

Он секунду раздумывал.

– Первый лук мне подарили, когда мне исполнилось пять лет.

– И о чем ты думаешь, когда идешь в бой, Вагарш?

Он ответил, не задумываясь:

– О том, чтобы сражаться, как настоящий мужчина, господин. И чтобы мне была дарована хорошая смерть.

– Спасибо, Вагарш, – он вышел, и я посмотрел на Галлию. – Вот видишь, мне не нужно ни о чем беспокоиться, когда рядом со мной идут в бой такие люди. А как ты, любовь моя, ты-то о чем думаешь?

– О том, как я буду убивать римлян.

Я рассмеялся.

– Ненависть к врагам не дает тебе возможности судить о них.

– Тебе легко так говорить, ты совсем недолго пользовался их паскудным гостеприимством.

– Я был рабом! – возразил я.

– Короткое время. А многие в этом войске были рабами в течение десятков лет, и они скорее умрут, чем вернутся к этому жалкому состоянию. Именно поэтому они так хорошо сражаются за Спартака, потому что в них нет страха, они готовы умереть за свободу. Меня ведь продали в рабство и выставили на невольничьем рынке, как животное, и жирные грубые уроды пускали слюни, рассматривая мое тело. А потом торговались за меня, и я могла стать их игрушкой, и они смогли бы делать со мной все, что угодно, удовлетворяя свои гнусные фантазии. Я ненавижу и презираю их, и если бы у них была одна общая глотка, я бы перерезала ее без колебаний.

У меня явно не имелось шансов победить в этом споре, поэтому я осуществил тактическое отступление.

– Есть и еще кое-что, о чем я думаю перед боем.

– О чем?

– О тебе, конечно.

Она закатила глаза и безнадежно замотала головой:

– Я уже не раз говорила, Пакор, что ты неисправимый мечтатель, – она вытащила из ножен кинжал. – Я убью себя, прежде чем позволю какому-нибудь римлянину до себя дотронуться!

– На этот счет можешь не беспокоиться, – сказал я. – Во мне течет только парфянская кровь.

Она засмеялась, и выражение ненависти пропало с ее лица, а красота вернулась. Снаружи, конечно, было холодно, но внутри у меня всегда горел огонь, когда я был с ней.

Мы выступили в середине дня, оставив несколько людей охранять повозки. Они потом сами двинутся на соединение с нами в назначенном месте. Когда мы спустились на прибрежную равнину между Силайскими горами и Тирренским морем, оказалось, что на земле лежит гораздо меньше снега, а когда мы достигли Попилиевой дороги, там его вообще не обнаружилось. Потом мы повернули на юг и перестроились в три колонны. Драгон Буребисты образовывал наше левое крыло, мой шел в центре, а драгон Нергала справа. Дорога была забита транспортом и людьми, по большей части тащившимися пешком. Они разбегались при нашем приближении. Кроме того, там было довольно много фургонов, везших припасы в войско Красса. Я подумал было, не направить ли их на север, к Годарзу, но для этого следовало выделить охрану, а я понимал, что в предстоящей схватке мне потребуется каждый человек. Так что мы просто перебили возчиков и имевшуюся там охрану и сожгли все грузы. Через четыре часа похода мы оказались в двадцати милях от римских позиций. Я выслал Бирда с его разведчиками вперед, чтобы убедиться, что там нет никаких вражеских отрядов, идущих с юга, а затем дал приказ остановиться на отдых.

Разговоров почти не слышалось. Все еще раз проверяли снаряжение, сбрую – седла, уздечки, подпруги, а потом и оружие. У каждого имелась запасная тетива, и у меня тоже, я держал ее в саадаке рядом с луком. Я проверил тетиву, которая уже была надета на лук, насколько туго она натянута. Все было в порядке. Я вытащил меч из ножен и потратил несколько минут, затачивая оба его лезвия. Потом проверил кинжал. Осмотрел колчан, убедился, что он полон стрел, затем закрыл его клапаном на случай, если снова пойдет снег. Подъехал Нергал.

– Все готово, принц.

Я надел шлем и сел в седло.

– Очень хорошо. Рога убрать, никаких сигналов. Передай, чтобы по команде выдвигались вперед, и скажи всем держать ушки на макушке. Мы можем сразу наткнуться на позиции легиона.

Он отдал честь и отъехал, и через несколько минут сотни людей начали садиться в седла. Я пустил Рема шагом и подъехал к месту, где во главе своих амазонок стояла Галлия.

– Держись ближе ко мне, – велел я ей.

– Не беспокойся. Я буду тебя оберегать.

Я улыбнулся и затем занял свое место во главе трех колонн. Оглянулся вправо и влево, дождался, когда подойдут передовые сотни, каждая построенная по трое в ряд, а затем послал Рема вперед, на юг. Когда мы двинулись, с неба снова посыпались снежинки.

Через два часа почти стемнело, небо затянули тяжелые темно-серые тучи, из которых на землю сыпалось все больше снега. Мы больше никого не встретили, а дорога покрылась белым настом, и нам пришлось сбавить ход, чтобы лошади меньше скользили на обледеневших камнях. Впереди я с трудом мог различить прибрежную равнину, а горы, тянувшиеся слева, закрывал падающий снег. Вокруг царило молчание, только Рем изредка пофыркивал, да слышался глухой стук его копыт о землю, но я вдруг услышал какой-то новый звук, словно ветер засвистел, промчавшись по долине. Чем дальше мы шли вперед, тем сильнее становился этот звук, превратившись, в конце концов, в хор тысяч голосов, выкрикивающих боевой клич, а потом я различил впереди оранжевые отсветы от сотен лагерных костров и понял, что это крики сражающихся людей – воины Спартака пытались прорваться через римский палисад.

На них были римские кольчуги и шлемы, они несли римские щиты и длинные римские копья. Центурионы, старшие командиры и рядовые легионеры высыпались из лагеря и отчаянно пытались построиться в боевые порядки на мертвом пространстве между их палатками и частоколом. Всадники, галопом проносящиеся мимо них, оказались всего лишь вспомогательными частями, предназначенными для того, чтобы не дать войску рабов вырваться отсюда. Когда же мимо них начали продвигаться конники Буребисты, некоторые римляне даже стали их приветствовать как своих товарищей по оружию, только конных, и так их и приветствовали, пока не затрубили рога нашей конницы, давая сигнал развернуться влево, а затем подав команду к атаке. Всадники все как один опустили копья и галопом двинулись на дезорганизованные центурии пораженных римлян, пронзив остриями передние ряды, а затем начали рубить мечами тех, что стояли позади. Центурии, которые первыми подверглись нападению конников Буребисты, не имели ни малейших шансов уцелеть; они просто рассыпались, развалились, как глиняный кувшин под тяжелым сапогом. Дикие крики конников дали понять, что одержана триумфальная победа, когда они буквально врезались и глубоко проникли в гущу римлян. Это оказалась самая легкая победа, какую только изведали мои люди.