Зелёная земля - Евгений Клюев

вынешь да спросишь, как быть, – Он и ответит.

Или вот сердце твоё: спросишь – и скажет,

как тебе жить-поживать-не-ошибиться,

ибо в соседстве с Творцом станет однажды

мудрым и сердце твоё, глупое сердце.

Всякому плоду – созреть, всякой тревоге -

стать долгожданным вином, неторопливым:

взял, пригубил и сказал терпкое слово,

и – закружились земля, небо и время.

Ах, закружились они в маленьком круге -

в круглом окошке твоём, в камешке полом:

и закружился Творец вместе со всеми,

и закружилось твоё мудрое сердце.

2004

До свиданья, город Лёйт!

Мы отправились в полёйт,

мы давненько не летали…

до свиданья, город Лёйт.

Город в инее зари

серебрится изнутри,

словно оттиск на металле

или древний палимпсест.

…нам бы взять бы и присесть

да сравнить бы то, что есть,

с тем, чем были мы богаты, -

только мы уже летим.

Ветра свист необратим,

и рассеялось, как дым,

наше милое когда-то

в этой солнечной земле.

Горстка пепла на крыле,

а поодаль на метле

наша старая соседка -

Ностальгия, чёрт возьми!

Она с нами, как с детьми,

она машет нам плетьми,

у неё с собою сетка

с нашим прошлым небольшим.

Впрочем, Бог с ним: мы спешим,

ибо в нас несокрушим

дух… кого бы? – самолёйта!

Полетели, самолёйт…

Мы поправим на лету

эту крышу, и вон ту,

и кривую башню Лёйта…

До свиданья, город Лёйт!

2004

Торулъфу Гангосэттеру

1

Тут у каждого есть тропочка

вдоль оттаявшего бережка:

у тебя за душой – щепочка,

у меня за душой – перышко.

И пока мой пыхтит паузник,

только здесь тебя и – видели:

ты построишь себе парусник

и умчишься на нём в Индию.

Оплывает в огне олово,

проплывает в окне зарево -

философия дня нового,

философия дня старого.

Но, пока я ловлю истину

и сражаюсь с твоих – сотнею,

ты прилаживаешь на стену

карту звёздных небес летнюю:

и одна там звезда – родинка,

а другая звезда – ладанка,

и твоя там судьба – выдумка,

и моя там судьба – выдумка.

Ибо нету ни в чём точности,

и никак не суметь вывести

ни твоей, ни моей вечности

из твоей и моей повести.

2

Ты говорил мне о Небесных Силах.

И на твоих на пастбищах весёлых

гуляли разноцветные стада -

они туда гуляли и сюда

и пели изумительные песни,

и эхо откликалось им в горах,

и тучка, хоть неслась на всех парах,

вдруг стала и призналась:

Только свистни -

я тут же упаду к твоим ногам,

как падаю лишь под ноги богам.

И всё тебе на свете отвечало,

и некий строгий дух играл на челло -

сперва крепясь, но наконец смычком

размазывая слёзы по щекам.

Такой был, значит, день.

И вслед за этим

ты – как-то невзначай совсем – заметил:

«Пора менять светила», – и сменил,

побрызгавши из баночки чернил

на небосвод.

Теперь одна луна лишь,

сияла мирозданья посреди.

И я сказал, прижав луну к груди:

Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь!

3

Два напитка кроткой крепости

пахнут лесом и водой -

Торульф, Торульф, что за глупости

в голове твоей седой!

Всё б тебе на свете смешивать,

всё бы путать… да латать

тёмной горечью – насмешливость

и проклятьем – благодать,

всё б тебе морочить публику,

сбросив голову долой -

давши всласть седому облаку

порезвиться над землёй!

Бог с тобой… твои чудачества,

окрылённые тоской,

обирают душу дочиста -

ну куда ж теперь с такой?

Ей не встретить собеседницы

в чужедальней стороне,

босоножке, нищей всаднице

на соломенном коне.

Сколько память ни отряхивай

и с изнанки ни смотри -

Торульф, Торульф, шут гороховый,

вечно прячется внутри:

вдруг помашет серым пыльником

и прошепчет слышно чуть:

«Всё равно вернёшься – маленьким -

ты сюда когда-нибудь».

2005

Вот дойдёшь до поворота

и, как прежде, на причале

Дорогая Пипелота

невзначай пожмёт плечами:

«Дорогая Пипелота» -

это маленький корабль

из породы Полполёта,

из породы Не Пора Ль.

В этом городке немецком,

в моей жизни неуместном,

я не то чтобы влюбился,

напевая мысли Бисли,

но переживаю что-то

вроде трепета, пока

Дорогая Пипелота

так беспамятно близка.

На ней длинная горжетка

(как я это понимаю)

и надвинутая шатко

шляпка с алой бахромою,

и сияет позолота,

и звенит её браслет -

Дорогая Пипелота,

девочка преклонных лет!

Нам не быть, конечно, парой

с этой дамой эфемерной:

я и сам немножко старый

и уже довольно смирный -

но смотрю вполоборота,

как флиртует на лету

Дорогая Пипелота

с кем ни попадя в порту!

Я верю в тебя, я верю в него, я верю в неё -

я верю во всё вообще, в любое враньё,

в любое жнивьё – как в продолженье семян,

в любое старьё – как в начало всех перемен.

А что у кого на сердце или в горсти -

так этого, стало быть, лучше не знать, прости.

Сорока ли, галка ли принесла на хвосте

алмазное семечко – дай ему прорасти.

Неправды плоды горьки, да не горше слёз -

о том, что имело сбыться, да не сбылось,

о том, как однажды гнали уже взашей

из райского сада, от дерева Не Вкушай.

Пойдёмте-ка по миру – утром, пешком, дождём!

Кто на слово верит, тот словом и ограждён,

тому и наградой слово – липовый мёд,

которым помянут тебя, когда всё пройдёт.

И станет потом ходить по земле молва,

с земли подбирая пустые твои слова,

и снова очнутся слова беспечные те -

у галки ли, у сороки ли на хвосте.

С хвоста упадёт перо – и взойдёт росток,

начнёт тянуться куда-нибудь на восток:

и будет сперва побег такой небольшой,

а после побега – дерево Не Вкушай.

2004

Так бывает, когда торгуют мимозами и гвоздикой

и когда у пёстрых базарчиков копенгагенских майя

жизнь-злодейка ведёт разговоры с судьбой-индейкой,

не сказать чтоб при этом любя её или хотя б понимая,

и когда смысл сущего, разносимый по перекрёсткам

продавцами пуха и праха, умещается на записке,

и когда голопузые барышни с акцентом галапагосским

за собой приглашают в рай под названием Этоблизко,

и когда ветерки начинают внезапно тащить с таганов

раскалённый миндаль и швырять его на мостовую,

и когда из распахнутых кирх вылетают вздохи органов

и разят тебя в сердце, проделывая небольшую кривую,

и когда потрясающее количество компактных японцев

куролесит по всем канальчикам на водных трамваях -

воскресает внезапно из мёртвых Великий Принцип

единения с человечеством…

Так оно и бывает.

Впору только податься куда-нибудь в качестве волонтёра,

проповедуя мир-вам на языке свихнувшейся канарейки!

И становится неразличимой русская клавиатура,

ибо недолговечны они, эти пластиковые наклейки.

Эта песенка по-русски… – хромая,

заблудившаяся в городе птица:

тем, что есть в моём тяжёлом кармане,

за неё, пожалуй, не расплатиться.

У меня в кармане мятая пачка

с сигаретами и мятая тучка

да весёлая зелёная тачка,

развозившая по детству орехи.

У меня в кармане мятная жвачка

и однажды пересохшая ручка,

что сто лет назад писала весёлым

серебром хоть по стеклу, хоть по ткани.

У меня в кармане сальная свечка,

у меня в кармане конь и уздечка

и дурацкая такая привычка

приходить, на три часа опоздавши,

и сошедшая с путей электричка,

и загадочная некая штучка

под названием колечко-малечко

и… минутку! – выходи-на-крылечко.

А поверх всего – тяжёлая точка,

придавившая летучую память -

память, в частности, о том, сколько стоит

эта песенка по-русски, по-детски.

2004

Разобравшись и с обетами, и с долгами:

здравствуй тебе, праведница и датчанка,

середина жизни, обещанная богами,

терпковатая марципановая начинка,

полоса везения – крупного винограда

на добротных фурах в направлении винодельни,

полоса скитания – мелкого гонорара:

от кафе до ближнего питейного заведенья,

вереница опасных, но несложных капканов,

упражнения в икебане и оригами,

радость обнаруженья простых законов,

управляющих жалко что не тобой – другими,

предпочтение фокусникам танцоров и акробатов,

избегание случаев слишком прямой наживы,

рисование на прибрежном песке атрибутов

императорских – скажем, скипетра и державы…

Облака, ракушки, морская лёгкая пена -

в совершенной памяти больше нет ни соринки,

то есть, помнишь ещё свирель тростниковую Пана,

но уже забыл имя нимфы Сиринги.

2005

А на самом-то деле совсем я не прав,