Зелёная земля - Евгений Клюев

нам ни в чём не помог!

Лучше б тогда мы на полном ходу…

впрочем, не надо болтать ерунду

у священного места,

у высокого свиста.

12

Золотая капля на тонкой лозе -

на каменной тонкой лозе:

это памятник Последней Слезе,

самой Последней Слезе.

Уже трудно вспомнить, кто горевал

и в какой горевал связи,

но в штыки почётный стоит караул

у подножья великой Слезы.

Это значит, что никакая власть -

ни на нёбе и ни внизу -

не заставит эту слезу упасть

и не тронет эту слезу,

и уже никакая на свете грусть

не уронит её в рукав,

ибо место этой слезе не здесь,

а где-нибудь в облаках.

Завтра пушки начнут на заре палить

в честь победы и бирюзы -

чтобы нам с тобою уже не пролить

никогда ни одной слезы:

и в дыму кромешном опять и опять,

устремляясь то вверх, то вниз,

будет с тихой улыбкой мелькать Господь,

выплакавшийся за нас.

2005

Мне отсюда не видно, как там.

Мне отсюда не слышно, как там.

Я отсюда бегу как могу

каждый день, но никак не могу.

В кулаке моём воздух и дым.

В кулаке моём маленький дом,

где могли бы зажить мы вдвоём,

да какое там – не заживём.

Та страна, та большая страна,

где мне грош или меньше цена,

от меня далека, как луна.

Как луна, где мне та же цена.

Ах, поскачи, голубчик…

башмачков не стоптав:

твой золотой галопчик -

он и есть твой устав.

Ты, по его законам,

из кульбита в кульбит -

ласточками подкован,

сквознячками подбит!

В шляпе своей нелепой

с серебристым пером

сыпешь пустой синкопой

по долам, по горам,

сыпешь пустым горохом,

не считая минут,

молишься праздным птахам,

что не сеют, не жнут!

Да сохранит в секрете

твой галопчик, твой конь,

что же ты есть на свете

за голубчик такой!

Этакий не успевший

к торжеству дурачок,

этакий всё пропивший -

скрипочку и смычок,

этакий вечно нищий

припозднившийся гость

этакий изменивший -

всем, кому довелось:

Правде своей и Кривде,

птице-говоруну

Сцилле и с ней Харибде,

золотому руну…

Выскользнул из сказанья -

не заметили как:

всюду тебе везенье

и удача в руках,

все обманул ловушки,

обогнул все силки,

завтракал на опушке,

у прозрачной реки,

сгинул – и нет печали!

Только мир и слыхал,

как башмачки стучали,

как галопчик порхал…

возраст тебе не возраст:

пять минут – пять веков:

хватит в пространствах звёздных

музыки и подков!

2004

День прячется в глухую щель -

стремглав, как заяц.

И ночь касается вещей -

едва касаясь.

Тут вечера в помине нет:

тут переходы -

от света к тьме, а полусвет -

не той породы.

Мы говорим тут «нет» и «да» -

и только это.

Мы не даём себе труда

хранить секреты.

И нам простить и не простить -

одно и то же:

мы отпустили наших птиц

на небо Божье.

Мы размозжили все узлы

ручной гранатой,

назад хулы и похвалы

отдав с доплатой,

и враг – наш лучший друг, а друг -

враг самый лучший,

нас берегут Небось и Вдруг -

судьба и случай.

У нас в карманах облака -

пустая ноша,

а за душой – одна строка,

и та не наша -

но, никогда её со дна

не доставая,

мы твёрдо знаем, что она -

пока живая.

Забудьте наши имена:

мы безымянны,

в базарный день нам грош цена:

одни изъяны!

Но если можно нас продать,

то только – Крезу,

а если можно нас предать,

то только сразу.

Ах, всё неважно, всё пустяк -

и всё в порядке…

А если что у вас не так -

с нас взятки гладки:

вини нас, грозный судия,

в одной печали -

что не простились уходя,

как обещали.

Не начать ли сразу набело -

где-нибудь совсем в сторонке?

Не купить ли себе ангела

на рождественском на рынке?

Есть со свечкой или с дудочкой,

есть со свитком или с чашей,

есть с молитвой – руки лодочкой -

или просто так летящий.

Хоть один да утолит твою

грусть-печаль в её зените:

мне вот этого, с молитвою,

заверните… извините!

И – на золочёной ниточке -

быть ему в моём бедламе

чем-то вроде пограничника

за закрытыми дверями,

чтоб реальная действительность -

страсть и всякое такое,

с чем сто лет уж как не виделись, -

не нарушила покоя.

Так и будем жить за тридевять

километров от границы:

я – уча его постреливать,

он – уча меня молиться.

1997

Мы будем жить сегодня безголосо,

как лунный свет, как солнечный, как камни,

как всё, что молчаливо: как деревья,

в конце концов, как книги и другие:

как облака, цветы или трава.

Мы всё поймём, не проронив ни звука,

в ответ на рыки раненого века,

в ответ на рыки раненого царства,

бросаясь им на помощь, погибая

и молча следуя – по назначенью.

А после мы придумаем слова.

2007

В гулкой области светлого недалёка,

где летит камешек, брошенный в глубь колодца, -

там живой голос мёртвого человека

по пятам за мной ходит – и поёт, и смеётся.

Он немножко навеселе: у него праздник,

у него беломор в зубах – беломор-узник,

у него кружится голова, у него праздник,

но уже погнулся в груди золотой гвоздик:

по нему слишком долго стучал кулаком молот,

и на стук откликались озвучка, прогон, спевка…

А потом человек этот умер: для всех – молод,

и для всех, разумеется, жив, и для всех – Севка.

Севка-бурка летал над землёй, из ноздрей – пламя,

и на всякий мой зов отзывался, и был рядом,

и сияла звезда его легкомысленная над нами -

неизвестно, как звали её и отколь родом.

Мы носились вдвоём по Москве изо всех тяжких,

за собой его голос возя и мои сказки, -

и отныне я слышу тот голос во всех чашках,

в каждом блюдце, в тарелке любой и в любой миске.

Севка-бурка ты мой, безотказный ты мой каурка,

я приеду в Москву и тебе подарю утро,

выпью водки с тобой и выкурю сигарету,

пока нет никого на кладбище – и уеду.

…исчезаем навеки, всё к чертям обрубаем

и веками скитаемся под неправильным флагом -

но звучит нам высокое соло для часов с боем,

постепенно сбиваясь на соло для часов с богом.

1

Говорила Оливия: это место такое…

голубиных источников каменная воркотня,

говорила Оливия, миф поправляя рукою,

говорила Оливия: поживи у меня.

И порхали слова её пестрыми голубями,

и на платье её цвели невменяемые цветы,

и поблизости – в каменной, правильной формы яме -

бил крылами источник немыслимой красоты.

А счастливые жители – надо ж так нарядиться! -

ей согласно кивали, наполняя бадьи

прихотливыми брызгами сельтерского парадиса,

и по воздуху плыли их бадьи, как ладьи.

Это место такое, где непреклонные скалы

источают медлительно свою нежную злость,

где у некоей Клары Карл украл минералы -

и, наверное, с этого всё вообще началось.

Только ради фонетики, волшебного пустозвонства

я бы и поселился здесь – до скончания дней,

и уж несколько брызгов рукодельного производства

перепало и мне бы от мастеровитых камней.

Ах, на воды, на воды, дорогие мои… ах, на воды -

Баден-Баден бадьями вычерпывать и без конца здороветь,

ублажая Оливию и извлекая из горной породы

третью треть своей жизни… четвертую, пятую треть.

2

Говорила Оливия: для чего тебе эти заметки -

всё тут слишком текуче, попробуй-ка уследи…

а потом, здесь Германия, здесь говорят по-немецки,

говорила Оливия, стоя Германии посреди.

Да и правда, Оливия! Слишком вредная это привычка -

регистрировать сущее, переходящее в грусть,

слишком бочка пустая, чтоб к ней полагалась затычка:

всё давно уже вытекло – пусть…

Но зачем ты сама тогда безутешным кувшином

ловишь тонкие нити – струистую память воды,

каждый день путешествуя к остроконечным вершинам,

пополняя попутчиков дружественные ряды?

Вспомни: нет ничего – ускользнуло, прошло, усочилось,

утончилось и высохло, и не осталось следа,

и теперь на том месте – только чистая велеречивость,

безупречных вокабул стремительная череда.

Только слушать да не понимать – тараторящий некто

упражняется в гулком, сошедшем на нет языке,

в каменистости дробного высокогорного диалекта -

Цицероном немецким, от слушателей вдалеке.

Всё на свете история – очевидцы поумирали

от здоровья, наверное… а живая вода -

это только катящиеся им вослед минералы

кисловатого вкуса, напоминающего «тогда».

3

Говорила Оливия: тут ведь водятся гномы -

я, конечно, не видела… но некоторым довелось,

говорила Оливия, между тем как у самого дома

этих гномов висела целая праздная гроздь.