Блокада. Книга 3. Война в зазеркалье - Бенедиктов Кирилл Станиславович

– Cаelum ipsum petimus stultitia, neque

Per nostrum patimur scelus Iracunda

Jovem ponere fulmina.

– Царицкий! – прикрикнул немец. Переводчик виновато развел руками.

– Не понимаю, господин оберлейтенант.

Лев скривил губы в усмешке.

– Нет для смертного трудных дел, – медленно проговорил он по-русски. Толстяк тут же перевел.

– Нас к самим небесам гонит безумие

Нашей собственной дерзостью

Навлекаем мы гнев молнии Юпитера...

Оберлейтенант задумался. Походил по подвалу, похлопывая стеком по голенищу сапога.

– Ты хорошо образован, – сказал он, наконец. – Скорее всего, понимаешь немецкий – я видел, у тебя несколько раз дергался глаз, когда я говорил. Ты не примитивный дикарь, как большинство партизан. Почему ты не хочешь сотрудничать? Ты же видишь, что выхода у тебя нет. Я могу запытать тебя здесь до смерти, а могу приказать – и тебя развяжут, дадут еды и сигарет. Будешь помогать – тебя отправят в хороший лагерь. Не будешь – останешься инвалидом, обрубком человека. Савелий не слишком старательный полицейский, но у него есть одна забавная привычка – он любит отпиливать пилой руки и ноги тем, кто не хочет с нами сотрудничать.

Гумилев молчал. Любой ответ означал бы, что он соглашается играть по правилам этого уверенного в себе немецкого офицера. Лучше уж напрячь последние силы и попробовать умереть достойно.

– Савелий, – вздохнул оберлейтенант, – десять оборотов!

Но полицай не успел выполнить приказ. На лестнице раздался какой-то шум, и в подвал скатился совсем молодой лопоухий солдатик в форме рядового Ваффен-СС.

– Господин оберлейтенант, – испуганно доложил он, – там вас господин штурмбаннфюрер требует...

– Какой еще штурмбаннрер? – нахмурился офицер. Солдатик высоко поднял брови, отчего его юношеская физиономия стала совсем несчастной.

– Не могу знать. Вас требует.

– Черт знает что, – оберлейтенант в сердцах стукнул кулаком в открытую ладонь. – Ладно, я сейчас вернусь. Савелий – без меня никакой самодеятельности, ясно? Царицкий, к вам это тоже относится!

Офицер отсутствовал минут десять. За это время Царицкий несколько раз прошелся рядом с Гумилевым, урча от нетерпения, как большой жирный кот. От него пахло потом и кислой капустой. Савелий равнодушно сидел на табурете, теребя ручку динамо-машины. Видно было, что ему очень хочется ее повернуть, но он не решался нарушить приказ хозяина.

Лев никак не мог понять, радоваться ему этой нежданной отсрочке или проклинать судьбу, продлевающую его мучения с изобретательностью китайского заплечных дел мастера. Он был почти уверен, что после десяти оборотов просто сойдет с ума. Если бы это произошло сразу, возможно, ему не было бы так страшно. Но прервав пытку, оберлейтенант дал ему время представить, каково это – стать сумасшедшим. И теперь Гумилев уже не мог думать ни о чем другом. Некстати вспомнился Бунька, дурачок, живший по соседству с домом бабушки в Бежецке. Он был добрый, Бунька, но очень неопрятный, все время ходил в перепачканной одежде, пускал слюни, еда выпадала у него из большого рта... Мальчишки кидали в него камнями и пугали, замахиваясь палкой, а он приседал и закрывал голову руками, хотя был гораздо больше и сильнее своих обидчиков. Неужели он станет таким, как Бунька? Потеряет рассудок, достоинство, сознание того, что он человек? Все это останется здесь, в грязном подвале. Существо, которое было Львом Гумилевым, может быть, будет еще жить и дышать воздухом, но человека Льва Гумилева больше не будет. А с ним исчезнет и весь мир – с его историей, невыразимой красотой и тайной.

Страх окончательно обессилил его, и когда в подвал спустился незнакомый ему офицер – широкоплечий, статный, в новенькой форме штурмбаннфюрера гестапо – он едва сумел поднять голову. Штурмбаннфюрер брезгливо оглядел голого, опутанного проводами Гумилева и приказал коротко:

– Снять!

– Господин Кальман, дайте, по крайней мере, расписку! – следовавший за гестаповцем оберлейтенант выглядел до крайности раздраженным. Лицо у него было красным, как будто он только что пришел с мороза – видимо, разговор со штурмбаннфюрером вышел непростым. – Мне не хотелось бы, чтобы все лавры по поимке опасного диверсанта опять достались гестапо!

– Какой вы, однако, формалист, оберлейтенант, – хохотнул гость, продемонстрировав отличные крепкие зубы. – Ладно, будет вам расписка. Вы двое – оденьте пленного и приведите его в порядок!

Гумилева отвязали от стенки. Затекшие ноги и руки ничего не чувствовали, ему казалось, что он видит тягостный и очень правдоподобный кошмарный сон. «Может быть, я уже сошел с ума?» – подумал он.

– Итак, расписка, – штурмбаннфюрер открыл черную папку и вынул оттуда какой-то бланк. – Я, криминальдиректор полиции Фридрих Кальман, забираю под свою ответственность предполагаемого советского диверсанта и партизана... как, вы говорите, его зовут?

– Он не назвал себя, – поколебавшись, ответил оберлейтенант.

– Чем же вы тут занимались, черт возьми? Ладно... предполагаемого диверсанта... не назвавшего своего имени... для дальнейшей оперативной разработки в штаб-квартире гестапо в Виннице. Примечание: честь поимки неустановленного диверсанта принадлежит оберлейтенанту Мольтке. Вы, оберлейтенант, случайно не родственник знаменитого стратега? Жаль, жаль. Ну, что, в таком виде устроит?

Мольтке с кислым выражением лица пробежал глазами расписку.

– Прошу вас поставить дату, – сказал он, – и точное время. Да, благодарю. Забирайте его, штурмбаннфюрер.

– Отведите его в мою машину, – небрежно распорядился гестаповец. На Гумилева он даже не взглянул.

– Вы приехали один? – спросил оберлейтенант. – Очень опрометчиво. Партизаны с каждым днем ведут себя все более нагло...

– А это уже ваша недоработка, nicht wahr? – усмехнулся Кальман. – Ничего, я не боюсь этой швали.

– Я могу дать вам в сопровождение полицейских, – сказал Мольтке. – Тем более, что один из них давно просится в город в увольнительную.

– Одного будет вполне достаточно, – махнул рукой Кальман. – Он водит машину?

– Конечно.

– Отлично. В таком случае, мы можем отправляться немедленно – я немного подремлю по дороге.

В машине штурмбаннфюрера почему-то пахло порохом. Савелий втолкнул связанного по рукам и ногам Гумилева на заднее сиденье, подозрительно покрутил носом.

– Смирно лежи, понял? Думаешь, повезло тебе? Не надейся! В гестапо с тобой такое сделают, что наш подвал тебе раем покажется!

– Хватит болтать, – с ужасным акцентом сказал по-русски Кальман. – Садись за руль и поехали.

Он уселся на сиденье рядом с водителем и раскрыл свою папку. Зашуршал бумагами. Неразборчиво пробормотал какое-то ругательство.

– Вы не беспокойтесь, господин штурмбаннфюрер, – говорил между тем Савелий. – Дороги тут мне хорошо известные, партизаны по ним не ходят, боятся. Патрули наши, опять же... А что господин оберлейтенант меня с вами послал, так это он такое уважение к вашей персоне проявляет...

– Заткнись, свинья, – оборвал его Кальман. Савелий затих мгновенно, как будто выключили радио. В зеркале заднего вида отражалось его испуганное и злое лицо.

Прошло минут двадцать, а может, полчаса, и Гумилев неожиданно начал дремать. Напряжение, державшее его стальной хваткой последние сутки, потихоньку отпускало – не потому, что впереди заблестел слабый огонек надежды, а потому, что невозможно находиться в напряжении вечно.

Он проснулся от толчка – машина резко остановилась. За окном серели тусклые утренние сумерки.

– Выйди, посмотри, что случилось, – велел Савелию Кальман.

Тот открыл дверцу и принялся медленно вылезать из машины. Штунмбаннфюрер вытащил из кобуры небольшой плоский пистолет и трижды выстрелил в полицая.

Гумилев увидел руку Савелия – толстую красную руку, корявые пальцы с обгрызенными ногтями, цепляющиеся за край дверцы. На стекле машины расплывалось кровавое пятно.