Случай Ковальского (Сборник научно-фантастических рассказов) - Стефан Вайнфельд

— Соседняя планета, обозначенная номером Сто Сорок Три, конкурирует с нами, изготовляя абстракции, но только абстракции отрицательные; к сожалению, там достигли высоких результатов в производстве несчастья; у них энергичные, неразборчивые покупатели. Однако, я думаю, со временем мы охватим большинство вселенских рынков, изгнав с них товары, производимые нашими антагонистами. Именно эту цель, между прочим, преследует межпланетный обмен делегациями. Смотри, нам навстречу идет Тот.

— Бежим. Кто это — Тот?

— Тот присматривает за мыслительными процессами на всей нашей планете.

— Ради бога, простите, я опоздал, своевременно не приветствовал столь приятного гостя, все время думаю и думаю, это отнимает массу времени, человек перестает думать об одном и начинает думать о другом. Ох, скажу вам, это захватывает, поглощает, невероятно поглощает, потому что я думаю также и за других. Некоторых мучит слишком интенсивное мышление, тогда они приходят ко мне и говорят: «Дорогой Тот, мы устали от этого думания, будь добр, замени нас». Такой отдых от собственных мыслей прекрасно влияет на самочувствие, поэтому некоторое время я думаю за них, а когда бездумьем они регенерируют свои чувства, моя замена не нужна — освеженный мозг может продолжать прерванную работу.

— Тот забыл добавить, что чужое мышление он всегда обогащает собственными мыслями.

— Пустяк, о котором не стоит говорить.

— Короче говоря, Тот учит думать, направляет мысли в нужное русло, не дает им путаться, развивает их, помогает решать самые сложные проблемы…

— Но есть опасность, что Тот навяжет свой способ мышления другим людям.

— Ты не понял. Тот учит, как мыслить, чтобы это мышление было наиболее эффективным. Он развивает индивидуальные свойства мышления, совершенствует его технику, обогащает ее своим опытом и знаниями…

— Тотального мышления нет и не может быть.

— Не может быть…

— Оказывается, ты не только практик, но еще и теоретик! Эта книга издана в тридцать восьмом году. Ты писал, что национал-социализм несет гибель индивидуальной душе немецкого народа, что он тотализирует мышление?

— Писал.

— Кто убил офицера СС?

— Не знаю.

— Практик и теоретик в одном лице. Что ты делал на улице Сосновой в двенадцать часов?

— Я уже говорил: искал магазин со шнуром.

— Для чего тебе шнур?

— Чтобы развешивать белье.

— Тебе не нравится наша идеология?

— Загляните в мою книгу, на эту тему я высказался на трехстах страницах.

— Молчать! Хам! Мразь! Что ты там бормочешь?

— Думаю.

— Думаешь? Он думает! Абсурд! Ты не можешь думать, ты не умеешь думать! Философ! Бандит! В камеру его! Кругом марш! Марш!

— Ты меня не слушаешь.

— Прости, я задумался. Куда мы идем?

— В сад Музицирующих Цветов.

— Ваши цветы музицируют?

— Они издают мелодичные звуки. Наши садовники — настоящие виртуозы. Умение выращивать поющие цветы переходит от отца к сыну. Каждый вид звучит по-иному. Клумбы — это целые хоры. Послушай, как красиво, как гармонично они звучат. Вот эти получили премию на конкурсе цветочных квинтетов. Ты утомился? Тебе хочется пить? Пей.

— Благодарю. Отличный напиток, истинный нектар.

— Между клумбами протекает ручей — чистая ключевая вода.

— Чудесная. Возвращает силы.

— О, ты очень сильный, очень… Догоняй меня, ну, чего ты ждешь?

— Я столько лет не бегал, я хожу с трудом, а ты… ты говоришь серьезно?

— Попытайся. Ты же сам сказал: «Чудесная. Возвращает силы». Стоит проверить, действительно ли она чудесная. Ну… смелей, вспомни детские годы. На Сто Сорок Второй мы больше всего ценим смех и игры. Догоняй…

— Какое изумительное ощущение. Я бегу так быстро, что почти не чувствую земли под ногами. Та, где ты?

— Здесь, за карминным кустом.

— Не убежишь!

— Не убегу.

— Куда ты меня ведешь?

— Еще несколько шагов.

— Утихли все цветы.

— Они замолкают, когда гаснет Двойное Солнце. Мы приближаемся к Стадиону вечерних игр.

— Смотри, тут как будто собрались все жители вашей планеты. Сотни тысяч людей.

— Это делегации всех планет нашей системы. Они прибыли сюда, чтобы увидеть тебя.

— Мне неловко… Все стоят…

— И все улыбаются тебе. Тот хочет сказать что-то от их имени.

— Я хочу выразить тебе глубокое уважение. Ты удостоил нас чести, посетив Сто Сорок Вторую. Ты доставил нам колоссальное удовольствие, огромную радость. Не пожелаешь ли ты провести с нами несколько минут?

— Минут?

— Мы не можем злоупотреблять твоим терпением, но будем счастливы, если ты останешься с нами дольше.

— Я очень хочу этого.

— Мы сделаем все, чтобы исполнить твое желание. Мы многие годы тренировались, чтобы выполнять желания наших ближних и дальних.

— Наших детей мы учим, чтобы они как можно меньше занимались собой и как можно больше времени посвящали другим.

— Неужели у вас никто не думает о себе?

— Этого не требуется. Мы заботимся о других, а другие — о нас.

— Некоторым нужна особая забота, опека.

— Ну, а если им уже ничто не может помочь? Если они…

— Герр гауптштурмфюрер, докладываю: заключенный из камеры номер сто сорок два покончил жизнь самоубийством. Хуже всего, герр гауптштурмфюрер, что заключенный не внес ничего нового в проводимое нами следствие.

— Он мог быть просто невиновным…

— Герр гауптштурмфюрер! Они все виновны!!

ЯНУШ А. ЗАЙДЕЛЬ

Колодец

Сквозь голые кроны деревьев было видно серое небо, под ногами мягко проминались опавшие листья. Влажные от утреннего дождя, они уже не шуршали. Ян шел от академгородка к институту. К беспокойству примешалось и любопытство. Что ему предложат?

Перед кабинетом профессора Маера он глубоко вздохнул, откашлялся и, придав лицу серьезное выражение, осторожно приоткрыл дверь.

— Разрешите?

— Прошу вас! Чем обязан? — Маер поморщился, но Ян знал, что это еще ни о чем не говорит.

Профессор был невысок ростом и лысоват, но очень подвижен для своих семидесяти лет. Во время разговора со студентами он имел привычку мелкими шажками прохаживаться по комнате. Если по выражению профессорского лица невозможно было угадать его настроение, то по скорости, с какой он вышагивал по кабинету, это можно было определить безошибочно. Чем больше скорость, тем лучше… Если профессор снижал темп, студент начинал волноваться… Если останавливался, дело было совсем скверно, а если садился за стол, можно было распрощаться с надеждой на благополучное завершение разговора. Во время экзаменов у «деда» Маера ожидавшие на «бирже» обычно спрашивали выходивших: «Скорость?» и, если ответ был «Бегает!», спокойно шли за билетом.