Эфирное время - Полина Дашкова

— Я вас внимательно слушаю, Анатолий Григорьевич.

— Я уже сказал, мне надо поговорить с вами. Мне надо, чтобы вы соизволили обратить на меня внимание, чтобы вы услышали меня.

— Ну вот, говорите. Я вся внимание.

— В наше время людям все тяжелее докричаться друг до друга, никто не хочет слушать ближнего, только самого себя. — Он вздохнул и выразительно закатил глаза.

«Похоже, он просто тянет время, валяет дурака, — вдруг догадалась Лиза, — как будто ждет чего-то. Иных вариантов я не вижу. Можно, конечно, попытаться еще раз его выставить, но это не так просто. Возможно, сейчас он уйдет, но завтра все начнется сначала… О, Господи, да что же мне так худо? Может, давление? Или магнитные бури?»

— Ну, вы прямо экзистенциальный философ, — она слабо усмехнулась, — заслушаться можно, так все глубоко и содержательно.

— Перестаньте! — впервые он повысил голос и густо покраснел. — Бросьте этот ваш идиотский тон! Всему есть предел!

— Для шантажиста вы слишком нервны и обидчивы, — сочувственно заметила Лиза.

Несколько секунд он молчал, она видела, как он лихорадочно работает над собой, пытается побороть раздражение.

— Анатолий Григорьевич, вам нехорошо? — спросила она тихо и серьезно, без тени иронии.

— С чего вы взяли? — Он вздрогнул, и Лиза искренне поздравила себя с первой за этот вечер маленькой победой.

— Вы краснеете, бледнеете, у вас руки дрожат.

Он тревожно взглянул на свои руки. На самом деле, не было никакой бледности и дрожи. А вот сама Лиза чувствовала себя все хуже. Ее сильно знобило. Впрочем, ее всегда знобило, когда она хотела спать.

Спокойно глядя ему в глаза, она произнесла усталым, безразличным голосом:

— А знаете, Анатолий Григорьевич, продавайте вы эти несчастные снимки куда хотите. Мне безразлично. Более того, я могу в прямом эфире рассказать смешную историю о том, как гуляла по Монреалю, забрела случайно в квартал публичных домов и порнозаведений. Меня обступили, стали наперебой предлагать дешевые услуги. Вот ведь кошмар! Но такое могло случиться с кем угодно и где угодно. В Париже есть Плас-Пигаль, в Нью-Йорке Сорок седьмая улица, и там тоже хватают за руки, демонстрируют товар. Я поспешила уйти, и очень обрадовалась, встретив соотечественника, любезного дипломата господина Красавченко. Он, как истинный джентльмен, вывел меня из порно-джунглей, успокоил, угостил фруктовым салатом. Но оказывается, прежде чем спасти меня от приставучих проституток мужского пола, он решил запечатлеть для истории уникальные кадры. То ли мое испуганное лицо показалось ему необыкновенно выразительным, то ли заинтересовали окружившие меня колоритные фигуры, в общем, в немолодом дипломате проснулся юный репортерский азарт. Но азарт — вещь опасная. Стоит только поддаться ему, и не замечаешь, как теряется чувство реальности.

— Возможно, — кивнул он, — я допускаю, что снимки не так уж страшны для вас. Но согласитесь, приятного мало. А если учесть всякие тайные сложности в вашей личной жизни… Нет, Лиза, я вовсе не теряю чувство реальности. Ведь вы испугались, вы занервничали, стало быть, не так уж и глупо я все придумал.

— Да, я растерялась в первый момент. Но нельзя делать ставку на растерянность. Она очень быстро проходит. Знаете, Анатолий Григорьевич, я, пожалуй, подам на вас в суд за шантаж. И давайте на этом распрощаемся. Третий час ночи. Очень спать хочется.

Спать действительно хотелось так, что язык заплетался, ноги и руки стали ватными, перед глазами все плыло. Лиза заставила себя встать с кресла, шагнула к двери, но чуть не упала, ноги подкосились, она едва успела ухватиться за притолоку, крепко зажмурилась на секунду, пытаясь прийти в себя, но стало еще хуже. Она с трудом нащупала замок, открыла дверь нараспашку и произнесла как можно громче:

— Спокойной ночи, Анатолий Григорьевич.

Однако голос ее прозвучал как-то неестественно глухо.

Красавченко продолжал сидеть, глядя в пол, и нервно теребил уголок кружевной салфетки, лежавшей на журнальном столе.

— Если вы сейчас же не выйдете, я позову ночного портье, — пробормотала Лиза, чувствуя, что теряет сознание.

— Для этого вам надо сначала надеть туфли. Вы же не пойдете в коридор босая? И вообще, вы вряд ли сумеете сделать несколько шагов. Вам плохо, я вижу. Как вы ни пытаетесь взять себя в руки, вам очень плохо, Лиза.

Она захотела крикнуть, но крик застрял в горле. Тело стало как будто чужим. Она чувствовала, что медленно сползает, на пол, но ничего не могла поделать. Красавченко подскочил к ней, быстро бесшумно закрыл дверь, подхватил ее под мышки и как куклу поволок к креслу. Она все видела, слышала, понимала, но не могла шевельнуться. Она еще раз попыталась крикнуть, но из горла вылетел лишь слабый хрип.

— Говорить вы сможете, — объяснял Красавченко, усаживая ее в кресло, — но шепотом, совсем тихо, так, что услышу только я и больше никто. Двигаться не пытайтесь. Не тратьте на это силы. В ваше вино я добавил десять миллиграмм вещества, которое называется «АШ-709». Это яд, противоядие у меня, я дам его вам, как только вы ответите на несколько вопросов.

— Не морочьте мне голову, — хрипло прошептала Лиза, — при большинстве отравлений требуется не противоядие, а промывание желудка… Вы не могли ничего добавить. Я бы заметила.

— Ресничка, — напомнил Красавченко, — я успел. Дурное дело не хитрое.

— Вас арестуют… В вино вы добавили наркотик, а не яд.

— Лиза, время пошло. Если я пойму, что вы мне врете, завтра утром горничная обнаружит ваш труп в номере. Вскрытие покажет, что вы скончались от острой сердечной недостаточности. Никто не видел, как я входил сюда, никто не увидит, как выйду. Ни одного моего отпечатка не останется. Старайтесь говорить правду. Вашей семье принадлежал дачный участок в поселке «Большевик» по Савеловской дороге.

— Батурино…

— Ну да, правильно, поселок назывался Батурино до революции, потом его переименовали в «Большевик», и ваш дедушка получил там большую хорошую государственную дачу. Вы часто приезжали на дачу?

— Да.

— Кто-то из ваших родственников копал там землю?

— Да.

— По всему участку или в каких-то определенных местах?

— Бабушка Клава сажала малину вдоль забора. Дядя Валера вскапывал огород. На участке был небольшой пруд… Болотце… в самой глубине, у дубовой рощи.

— Правильно. Там остался каменный круглый фундамент садовой беседки.

— На нем было удобно рубить дрова.

— Кто-нибудь там копал землю?

— Нет. Там рубили дрова для печки, и росла крапива… Ее косили, а она все равно вырастала, очень быстро. Мне плохо, я не могу дышать…

— Нет, Лиза, с дыханием у вас все в порядке. — Красавченко поднял ее руку и стал считать пульс. — Вы стабильны. Вы можете говорить. Вы уверены, что вокруг пруда у рощи никто из ваших родственников не копал землю?

— Это могло быть до моего рождения, могло быть в раннем детстве. Зачем вам? Что вы хотите?

— Камень.

— Какой камень? Я не могу дышать.

— Можете. Я сказал, вы стабильны. Откройте глаза. Смотрите мне в глаза. Где камень?

— Я не понимаю, о чем речь… При чем здесь наш дачный участок? Он давно нам не принадлежит. Когда умерла бабушка, дача досталась родственникам.

— Лиза, у меня в руках шприц. Здесь противоядие. Осталось две минуты. Где камень? Брошь в форме цветка орхидеи, с крупным бриллиантом в центре, с платиновыми лепестками, украшенными маленькими круглыми топазами, которые напоминают капли росы, с продолговатыми изумрудами в виде листьев.

— Мне нужен врач. Мне плохо.

— Вы или кто-то из ваших родственников находили что-либо в земле на дачном участке?

— Да.

— Что именно?

— Дождевых червяков.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

В последнее десятилетие девятнадцатого века среди московских сановников распространилась старинная петербургская мода. За проигрыш в макао расплачивались алмазами. Столы были покрыты черным бархатом, рядом с каждым игроком стоял небольшой кедровый ящик. Золотой ложечкой черпали по камушку за каждую девятку. Эта аристократическая забава была придумана еще во времена Екатерины Второй. Тогда она напоминала иллюстрацию к сказкам «Тысячи и одной ночи». Но на рубеже железного девятнадцатого века это больше походило на пир во время чумы. Во всяком случае, для графа Ивана Юрьевича Порье увлечение алмазным макао закончилось настоящей чумой, разорением и безумием.

Иван Юрьевич с юности был азартным игроком. Жизнь его состояла из бесконечной череды выигрышей и проигрышей. Как любой игрок, не умеющий вовремя остановиться, проигрывал он чаще и больше, чем выигрывал.

Алмазное макао окончательно добило не только его, но будущность его семейства. Таинственное сияние драгоценных кристаллов действовало на графа опьяняюще, он забывал за бархатным столом, что ему почти шестьдесят, что он плешив и толст, страдает подагрой и несварением желудка, что его Крестовоздвиженский прииск давно истощился, там больше нет ни золота, ни алмазов, из двух имений одно заложено, другое полностью разорено вором-управляющим.