Дом ведьмы. Большая уборка - Вера Волховец

Ну, была не была! Чего я, мусор не видала?

Я дернула ящик за ручки. Он поддался не сразу, неохотно, но с третьего раза все-таки выскочил наружу, ко мне лицом.

Хлама в ящике не было. Полотенец, впрочем, тоже. Зато была чернота, густая и вязкая. Смотрящая на меня доброй сотней глазок. И моргающая. Всей кучей глазок одновременно.

Морг-морг!

М-мама!

20. Глава о том, что у страха глаза велики, а у удивления - побольше будут

— З-з-здравствуйте.

Я докатилась. Двадцать восемь лет исполнилось в прошлом месяце, заделалась тут ведьмой, а заикаюсь так, как будто первоклашка, вживую увидевшая откусывание ноги подкроватным монстром.

Так. Дыши, Марьяша, дыши. Через рот, если так сложно!

Это не были пауки, сбившиеся в кучу, нет, это самая настоящая чернильно-черная туча, решившая полежать в ящике моего буфета. Холодная, плотная и скользкая — последнее я, кажется, уже говорила.

И вот эта черная глазастая гуща молчала и таращилась на меня.

Луп-луп…

Если приглядеться — можно было заметить рассинхрон, глазки сзади на самую малость отставали, но… Какая в общем-то разница. Вот щас оно меня сожрет. О, зашевелилась!

— В-вы чаю хотите?

В этом беличьем писке я узнаю свой голос. Чаю? Может, лучше водки? Я б не отказалась!

Зашевелившаяся было глазастая туча замерла и будто бы даже склонила голову набок.

— Хороший чай, травяной, крепкий, для себя настаивали, с медом! — узрев искорки интереса в этом облаке глаз, я начала обретать уже полную силу своего голоса.

— С липовым? — густым басом ухнула туча. Ох, и голосище. Я, признаться, еще не привыкшая, что здесь разговаривает абсолютно все, чуть не поседела от неожиданности.

— С гречишным! — тоном профессионального официанта, спешащего уломать клиента на трапезу, вклинился из-за моего плеча Триш.

— От гречишного медка стыдобно нос воротить, — милостиво согласилась туча и величаво забурлила, поднимаясь из ящика. Выросла она вопреки моим ожиданиям невысоко — примерно мне до пояса, и даже чуточку ниже. Этой высоты ей оказалось достаточно, и туча с сочным “Чмявк” вылезла из ящика и медленно и величаво поползла в сторону стоящего у стола стула. Оставляя за собой скользкий след. На только-только отскребенных Помеленцией половицах. Вот тут-то я окончательно восстановила собственное самообладание и уперла руки в боки.

— А мы, между прочим, здесь уборку делаем.

Для картины “сердитая жена, напирающая на мужа” мне не хватало только скалки. Пусть себе бы сидело б в ящике и не пачкало мне уже вымытый паркет. Вот если оно сейчас скажет: “Что-то не заметно”, — сгребу Помеленцию за её длинную ручку и прогоню нахала за порог шваброй.

— Извиняйте, хозяйка, — неожиданно мирно и убедительно виновато отозвалась туча и… Встряхнулась, как мокрая дворняжка. Эффект был тот же, только у дворняги во все стороны летела вода, а тут — слизь. Черная, с маленькими глазиками.

А-а-а!

Я заслонила глаза ладонью — но, как оказалось минутой позже — понапрасну. Комочки черноты, пролятающие рядом длиннохвостыми кометами, огибали меня и мою одежду, даже не задевая, а после— падали на пол и шныряли в тонкие щели между половицами, или в норки в мусорных кучах в коридоре, до которых я еще не добралась.

— Идите-идите, мелкие, — добродушно тем временем басило существо, оставшееся на месте моей тучи, — видите — хозяйка пришла. Теперь хоронитеся на чердаке да в погребах. Там надежней будет.

— Барабашки, — поймав мой критичный взгляд, пожал плечами неожиданный гость, — вы на них не серчайте, хозяйка, они токмо на вид жуткие. Обиды людям они чинить не можуть, потом сами ушкандыбают, когда уголков темных да заваленных у вас не останется.

Я скептично сощурилась, разглядывая стоящего передо мной персонажа. Невысоконький, бородатый мужичок, одетый в косоворотку на древнерусский манер да зелено-синие полосатые штаны. Борода у него была растрепанная, ровно как и он сам — будто спросонья. Хотя почему будто? Я ж его и разбудила.

Особенно примечательны были его ноги. Он был обут ровно на половину — в черный, громоздкий блестящий и затертый башмак, который, судя по размерам второй ноги мужчика, был велик ему более чем вдвое.

Надень он оба башмака — и они вполне сошли бы ему за ласты для плаванья.

— А вы, уважаемый, уж не домовой ли, часом?

Прозрение было немного странным, но… За моим столом точно сидел не человек, некий мистический дух, человекообразный, он был на “ты” с барабашками и был не прочь приложиться к хозяйской еде. Вон и бублик у Триша из кулька спер, чтоб медом намазать.

Бабуля верила в существование домовых, леших и прочей нечисти. Хотя, точнее будет — она не сомневалась в их существовании. Поэтому в лес за грибами мы с ней всегда ходили с краюхой свежего хлеба, от каждой партии бабушкиных пирогов один обязательно отправлялся в “уголок домового”. Это потом я, дитя двадцать первого века, завела себе смартфон и перестала “забивать себе голову” всякими суевериями, это было немодно.

Интересно только то, что бабушка все равно носила хлеб в лес. И приносила оттуда всегда в два раза больше грибов, чем наши соседки. Даже если шла той же тропой, которой за час до этого прошли они. Да и когда деревенская речка вышла из берегов — затопило почему-то дом слева от нас и дом справа. А у нас все было хорошо, даже крысы не явились…

— Домовые мы, верно, хозяйка, — смущенно пробормотал мужичок, тихонько швыркая чаем из кружки, — токмо мы энто, того… Безработные.

И он мрачно покосился на ботинок на своей ноге, будто это было чугунное ядро на цепи.

— Ну, это дело поправимое, — задумчиво произнесла я, разглядывая его взъерошенную бороду, — работники нам нужны. Только те, кто работу любит. А для бездельников да дармоедов у меня только вот что!

Я повелительно вытянула руку вперед и в неё, верно прочувствовав момент, грозно влетела Помеленция.

В эту минуту меня можно было быстро фоткать и запечатлевать на плакатах, призывающих немедленно устроить субботник.

Мир, труд, Май! Главное условие — субботник проводить на моей территории!

— Ну что вы, что вы, хозяйка, — домовой заерзал на табурете, куда успел приземлиться — моя сияющая магией швабра, растрепанная грива, перехваченная надо лбом банданой в черепок, и общее выражение лица его явно впечатлили, — да я задарма ни крошечки не беру. Трубы чищу, полы натираю,