Бог одержимых - Владимир Яценко

   Егор понял, что Виталий насмешничает только затем, чтобы успокоить и не дать запаниковать.

   - Командир, - позвал он. - А ты не мог бы в бинокль глянуть: эта штука и вправду здесь светится, или у меня крыша едет?

   - Давно смотрю, Егор, - ответил Виталий. - Насчет "крыши" можешь быть спокоен: у тебя на карнизе и вправду что-то есть. Но мне отсюда не разобрать: скала теплая - воздух дрожит. И что твоя барышня делает?

   - Мне кажется, барабаны аймары слушает, - сказал Егор. - Во всяком случае, будто повернута в ту сторону, откуда звуки. А еще она мерцает... в такт.

   Серебристое облако и вправду заметно колыхалась в такт барабанам. Но кроме общего колебания формы, свечение заметно пульсировало по яркости. Было красиво: лиловые искры рождались внутри и стремительными волнами перебегали из центра к периферии...

   - Гарсилас говорит, что духа нужно успокоить, - сказал капитан.

   - Успокоить?

   - Да. Древняя смерть. Бояться не нужно, она пришла только за словом: узнать, как мы тут живем. Лучше всего петь. Гарсилас уже свою сопилку достал..

   Снизу и вправду донеслись неуверенные звуки разбуженной свирели.

   - Это свирель, командир, - сказал Егор. - Только здесь она называется "чиримия".

   - Ты не умничай, - строго оборвал его Виталий. - Подумай лучше: мы только пытаемся слушать горы. А горы, оказывается, давно слушают нас.

   - Но это как-то глупо. Петь привидению...

   - Мы в чужой стране, сынок. И если судьба занесла на древнее кладбище инков, а их потомки советуют петь... наверное, не стоит упрямиться?

   - О чем же мне петь?

   - О том, что болит, конечно. Давай про Катюшу. Я ведь ее малышкой на руках носил. Витек в Гренландию за каким-то хером поперся, так мы с Марией чуть ли не каждый вечер к Валюхе в гости закатывались...

   "Это он о матушке Катерины - Валентине Михайловне, - понял Егор. - А Мария Ивановна, выходит, его жена. Значит, они и вправду близко знакомы..."

   - Нет проблем! - уверенно сказал Егор. - Ща спою! Только мне твоя помощь нужна. Как услышишь, что я такт приканчиваю, так словечки подбрасывай. Какие только в голову придут. Мне так легче.

   - Как поленья в костер?

   - Они самые, - выползая из спальника, согласился Егор. - Поленья... в костер...

   Он с удовольствием откинулся спиной к теплой стене и сделал несколько глубоких вдохов, вентилируя легкие. Барабаны аймары, сопилка Гарсиласа, треск камня и вой ветра на изгибах камня... все складывалось в чарующую знакомую мелодию. Еще мгновение, и он ее узнает. Конечно! Это же волшебное "My Oh My"!

   Вот оно счастье-то!

   - Давай, командир, - закричал Егор, чувствуя, как накатывает возбуждение. Его уже захватила мелодия свирели, он уже впустил в себя ритм барабанов. - Сейчас я этой штуке про нас рассказывать буду! Хрень Господня! Блин! Слово мне! Слово!!!

   - Мир, мечты, надежды...

- Удиви огромный мир мечтой.

Не меняй удачу на покой.

Полный счастья и любви,

Для улыбки день лови,

Назови любимую - женой.

   Он был в восторге.

   Не спеша, подлаживаясь под внезапно приблизившийся ритм барабанов, он пел этой ночи, горам, ветру, звездам... и Катерина была здесь, рядом с ним.

   - Бог, радость... - предложил Виталий.

-Улыбни святые образа,

Пусть прервут они свой сладкий сон,

Наш мир Богом сотворен,

И на радость осужден,

Сохнет пусть на дереве слеза.

   Ага! А вот и его приятели - Вадяня с Жекой. И Стас со своим тамбурином подтянулся. Здорово! У него сильный голос, будет подтягивать в четвертом такте.

   - Старость, душа, смерть...

- Множит годы без жалости судьба.

Я - родня троянскому коню:

Тот, кто прячется во мне,

Знает цену седине,

Разобьет души моей броню.

   Виталий подбрасывал все новые темы, но в подсказках уже не было нужды.

   Голос Егора, зажатый в теснине скал, стремительно разливался по ущельям Сьерры, отражался от камня и многократным эхом дробился и множился.

   Егор слышал голоса прошлого и будущего. Сейчас все подпевало ему. Как-то незаметно Вадяню сменил Дон, и оттого барабаны зазвучали тревожней, свирель Гарсиласа выворачивала душу, камень трещал, ветер выл, а он пел.

   О жестокости мира к молодым.

   О том, как молодые становятся старше и сами делают мир жестоким.

   О том, что конца у этой болезни нет, потому что лечиться нужно всем и сразу, изнутри, из середины.

   Только некому лечить.

   Не родились еще люди, которые бы любили мир только за то, что он есть. А те, кто любил, умирали жестоко и в мучениях: на крестах колючкой увитых, кто от камней, кто от мечей, всегда от людей, будто змей ядовитых...

   Потому что мир привык убивать незнакомое-доброе и терпеть известное-дурное.

И веселится, торжествуя, зло -

Чело людское тернием увито.

Где щедрым урожаям быть должно,

Скользит луч света сквозь дрянное сито...

   ...И вдруг все кончилось.

   Замолчали барабаны. Свирель Гарсиласа, сорвавшись в нестерпимый визг, будто захлебнулась горем и враз онемела. Исчезло сияние с края карниза.

   И звёзды потускнели.

   И ветер стих.

   Волшебство так стремительно сгинуло, что в пору сомневаться: а было ли что-то? Помимо гор, неба, звезд... и человека, дерзнувшего развлечь болью столь внушительную публику.

   - Ну и глотка у тебя! - треснутым голосом пожаловался Виталий.

   - В смысле? - не понял Егор.

   - Громко, однако. Но красиво, чего там. Только стихи какие-то... странные.

   - А... да сам не пойму, чего меня на социалку пробило. Я ведь со всем о другом собирался... может, из-за мерцания? В какой-то момент мне показалось, что она со мной так разговаривает. Я ей о своем, а она, в ответ мерцанием втирает... а песни, обычно, у меня совсем другие - простенькие. Про любовь.

   - Спой, - попросил Виталий. - Что заесть, чем попроще...

И был мне сон: меня любили,

В тумане стон, и звуки плыли,

Вдали - прибой, где-то вода,

И мы с тобой, и навсегда

   - Да, - сказал Виталий. - Вот это мне больше нравится. А причем тут вода?

   - Не знаю, - признался Егор. - Так сложилось.

   - А еще?

Любовь нам на двоих дана - одна,

Уверен - буду тебе нужен,

Я буду звать тебя: "Моя жена",

Надеюсь, буду твоим мужем.

Как чаша полная вина - без дна,

Наша судьба неразделима,

Она во всем тебе и мне верна,

Она теперь у нас едина...

   - Это ты о Катюше? - зачем-то уточнил Виталий.

   - Да, - просто сказал Егор, - о ней. О моей Катерине. Я ее люблю.

   - Эк тебя скрутило... а Виктор что?

   - Сюда отправил. Сказал, что не доверит свою дочь тому, кто не ел медвежьего мяса. Будто не знает, что здесь медведи не водятся.

   - Это выражение такое, - пояснил Виталий. - И дело, конечно, не в медведях.

   - А в чем?

   - В тебе, - ответил Виталий. - О бедах голосить - это, конечно, нужно. И важно. Но мужчина - это тот, кто в состоянии помочь себе сам. И своей женщине, и близким. Всякий отец хотел бы видеть дочь замужем за мужчиной. Так что на Виктора не стоит обижаться.

   - А я и не обижаюсь, - хмуро бросил Егор, забираясь обратно в спальник. - Я ночью пою привидению... на кладбище в горах... над пропастью без лжи.

***

   К двум часам дня он был в десяти метрах от "плиты" - гладкой, лишенной рельефа стенки. Просьбы командира быть внимательным и не торопиться тонули в перепевах "So far, so good". Вот только голос с каждой минутой становился все более хриплым. А ритм не держался вовсе.

   Шел двадцатый час восхождения.

   Было жарко.