Год рождения 1921 - Карел Птачник

Потом примчались полицейские автомашины. Люди в горбатых касках и в форме протекторатной полиции разогнали толпу.

Гонзик направился в Дельвиг. Он шел пошатываясь, словно пьяный.

— Кетэ, Кетэ! — звучало в его потрясенной душе. Есть ли сердце и совесть, любовь к ближнему и уважение к жизни у тех, кто начал эту смертоубийственную войну, кто полон ненависти к красоте и совершенству, ко всему, что можно назвать прекрасным в нашем живом мире? Где же бог, к которому сейчас многие обращают свои мольбы, как к единственному спасителю? Сможем ли мы — свидетели страданий, стоявшие в тысячеголовой толпе и своими глазами увидевшие ни в чем не повинных, погибших детей, — забыть о пережитом? Возможно ли уничтожить пропасть между людьми, пропасть, которую все больше углубляют слепота и фанатизм, взаимные ошибки, взаимная жестокость?

В этот момент Гонзику казалось, что все в мире тщетно и бесцельно, что жизнь человека, сложная, богатая, бесценная человеческая жизнь, ничего не стоит, что благородство, чистота души, любовь утратили всякую ценность.

Но ему тотчас стало стыдно этих мыслей, и он упрекнул себя за то, что трусливо поддался отчаянию и упадку духа.

— Кетэ! — растроганно твердил он. — Как же я мог забыть о тебе сейчас? Как мог я сомневаться в силе любви, когда на моих губах вкус твоих поцелуев? Как мог я позабыть о силе нежности, красоты и ласки, если я полон тобой, как улей медовыми сотами. Разве имело бы смысл жить, если бы жизнь заранее была обречена на тщету и погибель? К чему тогда были бы музыка, любовь, искусство? Как я мог забыть обо всем этом и о тебе? О, прости меня, Кетэ!

В казарме дежурил Гиль. Стуча сапогами, он прохаживался по тротуару перед школой и курил. Когда Гонзик подошел к двери, ефрейтор направил луч фонарика ему в лицо. Гонзик зажмурился и прикрыл глаза рукой.

— Стать смирно! — рявкнул ефрейтор, все еще светя ему в лицо. — Увольнительная есть? Предъявите!

Гонзик стоял перед ним, опустив руки по швам и крепко зажмурив глаза. Все пережитое за этот вечер непосильным бременем легло на его плечи. Он едва держался на ногах, а ослепительный луч причинял глазам нестерпимую боль.

— Увольнительная у меня есть, — устало ответил он. — До полуночи. Я хотел вернуться во время, но…

— Стоять прямо! — злобно крикнул Гиль, и его голос далеко разнесся по тихой улице. — Вы шатаетесь, видно пьяны!

Гонзик призвал все свои силы, чтобы сдержаться. Ему вдруг мучительно захотелось остаться наедине со своими безрадостными мыслями, там, в комнате, среди спящих товарищей. В глаза бил яркий луч фонарика, и Гонзик чувствовал себя таким слабым, что в самом деле пошатывался.

— Прошу завтра утром отвести меня к командиру роты, — прошептал он. — А сейчас пустите меня в комнату, я страшно устал.

— Я сам знаю, что мне делать и как поступать. Не валялись бы с девками, не устали бы!

Гонзик взмахнул левой рукой и выбил фонарик из рук Гиля. А правой, тонкой, почти девической рукой, которая умела так нежно касаться клавиш, он изо всей силы ударил в ухмыляющуюся бульдожью физиономию ефрейтора. Кулак Гиля обрушился на его подбородок, и Гонзик, теряя сознание, опустился на тротуар.

8

— Это уже второй случай, когда тотально мобилизованный поднимает руку на немецкого воина, — провозгласил капитан Кизер, восседая на своем высоком стуле. — Надо принять все меры к тому, чтобы больше этого не повторялось. Я решаю вопрос о примерном наказании и хочу знать ваше мнение.

Немцы сидели за длинным столом, положив фуражки на стол и сложив руки на коленях. По кивку капитана многие закурили, а Гиль, сидевший слева от Кизера, потрогал пальцем большой кусок пластыря, которым санитар Бекерле залепил ему ссадину на носу.

Капитан с неудовольствием покосился на него. Он недолюбливал Гиля с того дня, когда пьяный ефрейтор по ошибке вломился в комнату капитана и узрел своего начальника голым. Капитан был еще пьянее своего подчиненного, но моментально отрезвел, осознав, в каком виде предстал перед ефрейтором. Он выгнал перепуганного Гиля за дверь и со злости даже поломал мебель в комнате. Тщеславие Кизера было жестоко уязвлено: он очень стеснялся своего уродливого тела. С тех пор он возненавидел Гиля и всячески давал ему это понять.

Ненависть Кизера к Нитрибиту носила совершенно иной характер. Фельдфебеля он побаивался и завидовал его росту, воинской выправке, решительности и находчивости. Нитрибит угрожал карьере капитана, ибо обладал всеми данными, чтобы стать офицером и самому командовать ротой.

Нитрибит отлично знал, что если за год службы он не получил повышения, то причиною этому только враждебность капитана. Он постоянно был настороже, но вместе с тем никогда не упускал случая показать капитану свое превосходство.

— Я хотел бы услышать мнение фельдфебеля Нитрибита по этому вопросу, — сладко улыбнувшись, предложил капитан.

Нитрибит выпрямился на стуле, словно по команде «смирно».

— Я вполне согласен с вами, герр капитан, — строго сказал он. — По-моему, решительные меры надо было принять уже после первого случая в Саарбрюккене. Мягкое наказание в тот раз способствовало вчерашнему случаю.

Капитан все еще сладко улыбался, хотя хорошо понял колкий намек. Он молча кивнул и оглядел собравшихся. Его взгляд задержался на санитаре Бекерле. Тот ел капитана глазами и всем своим видом выражал такую преданность, что Кизер недовольно отвернулся и поглядел на Бента. Тот откашлялся и сказал:

— Я полагаю, в роте есть несколько зачинщиков. Все осложнения и непорядки из-за них. Особо обращаю ваше внимание на чеха, который вызвал инцидент в Саарбрюккене. Его фамилия… гм… не помню… его зовут Карел. Он коммунист… по крайней мере, я уверен в этом.

— А хуже всех Кованда, — поспешил высказаться Гиль, — старый болван!

Приземистый фельдфебель Рорбах, любитель преувеличивать, лаконично заявил:

— Все они друг друга стоят. Чешская рота — сборище лодырей и саботажников!

Унтер-офицер Миклиш зевнул со скуки и, заметив, что капитан смотрит на него, поспешно прикрыл рот рукой.

— Правильно, — торопливо согласился он, глядя на Рорбаха. — Совершенно правильно.

Ревматический буфетчик Шварц приподнялся и заерзал на стуле.

— Чехи крадут все, что попадется под руку, — вставил он. — При последнем налете они выкрали из буфета десять бутылок вина.

Шеф-повар Гюбнер махнул рукой.

— А в Саарбрюккене растащили все съестное из офицерской кухни. Это тоже не пустяки.

Кизер выслушивал всех, соображая, что бы им ответить. Его разозлил упрек Нитрибита, и он изменил свои намерения. Только потому, что на строгости настаивал Нитрибит и, по обыкновению, был прав, Кизер решил не уступать фельдфебелю, пусть даже остальные согласны с этим рыжим чертом. Потому-то и надо показать им всем, что тут все зависит лишь от воли его, Кизера, а их советам — грош цена.

— Я полагаю, — объявил он, — что надо выслушать и хауптфербиндунгсмана. Он лучше знает чехов, и сам — надежный человек. Как вы думаете?

Отозвался только Липинский.

— Это правильно, — сказал он тихо. — Не следует забывать, что чехи, хоть они и не без греха, присланы сюда работать. А работают они хорошо.

— Хорошо? — язвительно фыркнул Нитрибит. — Работают они, как им вздумается. Делают ровно столько, чтобы их не заподозрили в саботаже. При желании они могли бы работать много лучше.

— Мне говорили, что чехи работают не хуже наших соплеменников, — возразил Кизер.

— Из наших соплеменников в тылу остались только старики и больные. Как же можно сравнивать их с молодыми людьми?

Капитан повернулся к Липинскому.

— Позовите Коварика, — спокойно приказал он, и все же по голосу было заметно, что капитан раздражен и наверное не прочь пырнуть Нитрибита своим парадным кортиком.

Липинский быстро поднялся и вышел.

— Липинский прав, — объяснил капитан. — Нет смысла ослаблять роту, ведь пополнения ждать неоткуда. Если мы избавимся от некоторых чехов, это нанесет ущерб работе, которую они делают для нас. Я решительно не разделяю вашего мнения, — обратился он к Нитрибиту.

Рыжий фельдфебель закусил губу.

— Если смотреть с этой точки зрения, — ответил он, глядя на сидящего напротив Бента, — а именно так мы и должны смотреть, то я с вами вполне согласен.

Капитан самодовольно усмехнулся.

— Я рад, что мы всегда находим общий язык, — сказал он, сощурясь, и оглядел собравшихся. «Какие вы лицемеры, — думал он. — Все до одного! Не будь у меня этих погон, вы бы в ложке воды меня утопили. Но пока погоны на мне, ваше дело — подчиняться. Я командир роты, ваш начальник, и все будет делаться по-моему, если даже я приму неудачное решение. Ну, а с сегодняшнего дня я стану строже. И прежде всего с вами! Я вам докажу, что я не бесхарактерный горбун, над которым можно исподтишка подсмеиваться. Кого из вас мне надо больше всего опасаться? Нитрибита? За ним я стану присматривать особо, не уступлю ни в чем. Бента? Этот старый осел навсегда останется лавочником, солдата из него никогда не выйдет. Правда, в последнее время он изменился, стал тверже и решительнее. Тем лучше. Надо держать чехов в ежовых рукавицах, и я это сделаю. Бекерле надежен. Этот мальчишка предан мне, как собака, в голове у него только медикаменты да «Майн кампф». Гиль — животное, по моему приказу он кинется в огонь и в воду или пристрелит Нитрибита. Гюбнер и Шварц — кретины, Миклиш у меня в руках, потому что я покрываю недостачи провианта. Пусть попробует мне помешать, я отправлю его на фронт. Он отлично понимает, что ему грозит. Рорбах глуп как пробка и умеет только повиноваться. Я позабочусь о том, чтобы он слушался меня, а не Нитрибита. Кто же еще? Липинский? Куммер? Куммер — судетец, стало быть, не вполне надежен. Один глупее другого. Так кого же опасаться? Некого!»