1939. Альянс, который не состоялся, и приближение Второй мировой войны - Майкл Карлей

Суриц сообщал, что предвоенные настроения нарастали в Париже буквально с каждым днем. Все были убеждены, что войны не избежать и что воевать придется в гораздо худшей обстановке, чем была прошлой осенью. Сначала оккупация Праги, а потом вторжение в Албанию изменили настроения публики. «Сейчас уже не удается больше втирать очки». Французское общественное мнение развернулось на 180 градусов; атаки в прессе на СССР почти исчезли. Франция уже не была так мелочно требовательна в вопросах о советской помощи.

Пропала и былая французская самонадеянность, теперь французы готовы были и попросить: «люди, которые нуждаются в нас — это вовсе не те люди... в которых нуждаемся мы». Франция по самые уши погрязла в растущей опасности; соглашение с агрессором было уже невозможно и война становилась неизбежной. На самом деле и Франция и Советский Союз нуждались друг в друге. Но Суриц боялся предательства: нам стоит вести переговоры, считал он, но «не идти ни на какие обязательства без встречных гарантий».15

Это письмо Сурица несколько противоречит письму Литвинова с повторением все тех же опасений и выражением недоверия к Бонне и Галифаксу, которое тот написал Сталину 9 апреля. Нарком считал, что Бонне просто ищет предлога заявить, будто Советский Союз не готов действовать, как все время вещал об этом во время мюнхенского кризиса. Его готовность подписать трехстороннее соглашение ничего не значила; он прекрасно знал, что британцы никогда не пойдут на это, а возможно надеялся, что и Москва не пойдет на такое соглашение.16

Но как бы глубоко ни было личное недоверие Литвинова к британскому и французскому правительствам, когда обстоятельства требовали, он мог мыслить непредвзято. Возможно из-за писем Сурица, или трезво взвесив все обстоятельства, Литвинов выдвинул новое предложение — свое последнее, как оказалось — к французскому и британскому правительствам, направленное на кооперацию против нацистской Германии. Сарджент и Кадоган желали «раскрыть... советский блеф, потребовать детальной и конкретной схемы — до какой степени и каким образом они [Советы] готовы сотрудничать с другими правительствами». Вот Литвинов и решил поймать их на слове.

Началось с того, что Литвинов отчитал Майского за заявление, которое тот сделал на встрече с Галифаксом 11 апреля. Галифакс сообщил на ней, что британское правительство готово предоставить еще более твердые гарантии Греции и Румынии. Дискуссия касалась широкого круга вопросов, но Майский стоял на том, что единственный путь обуздать агрессию и гарантировать мир — создание широкой многосторонней коалиции, а не двухсторонние или трехсторонние соглашения. Галифакс полагал, что британское правительство довольно быстро продвигается к выработке твердой позиции относительно нацистской Германии и выразил надежду, что советское правительство скоро заметит это. Майский ответил, что скорость британских реакций может и была бы достаточна в XIX веке, но она слишком медленна, когда имеешь дело с Гитлером и Муссолини. Было необходимо не просто хватать агрессоров за руку, но предвидеть их действия и предотвращать их. Галифакс покинул встречу в довольно раздраженных чувствах: «поведение Майского в течение нашей беседы было вполне дружелюбным, но я так и не смог почувствовать в ее заключение, что мы достигли какого-либо прогресса в разрешении тех реальных трудностей, которыми озабочено правительство Его Величества; мне показалось, что Майский и советское правительство их просто игнорируют».17

Двумя днями позже 13 апреля Литвинов довел до сведения Сталина, что Майскому следовало бы иметь «более сдержанную позицию» на своих встречах с британскими официальными лицами, и попросил одобрения на отправку телеграммы по этому поводу. Сталин согласился; очевидно именно потому, что Литвинов критиковал Майского за недооценку полезности двух- или трехсторонних соглашений. «Считаем также неуместной Вашу критику английской политики. Вам следует руководствоваться нашими прямыми указаниями, а не статьями из нашей печати, которая может себе позволить больше, чем официальный советский представитель». Получив такое одобрение, Литвинов поручил Майскому довести до сведения Галифакса, что советское правительство вовсе не равнодушно к судьбе Румынии и желало бы знать, как англичане и их союзники планируют оказывать Румынии помощь. «Мы готовы, — заявил Литвинов, — принять участие в такой помощи».18

В тот же день британское правительство объявило о гарантиях для Румынии и Греции; французы сделали то же самое. А в конце марта британское правительство уже заявляло о своем намерении удвоить число резерва. Через неделю после объявления англо-французских гарантий Румынии и Греции было создано британское министерство военных поставок, а еще через шесть дней в палату общин был внесен законопроект о всеобщей воинской повинности. Казалось, что Британия и Франция наконец решились ужесточить свои позиции; но все эти меры были рассчитаны на длительные сроки. Требовалось время, чтобы ощутить их результаты. Кроме того, одно дело заявить о гарантиях, и совсем другое — быть в состоянии защитить польские или румынские границы от реального вторжения. 3 и 13 апреля в палате общин состоялись дебаты. Многие выступавшие от оппозиции и часть консерваторов хотели знать, что делается, чтобы привлечь к сотрудничеству Россию. Звучали даже призывы к полномасштабному альянсу с Советами, но правительство пока не планировало этого. Ченнон отмечал, что Черчилль, Ллойд Джордж и еще несколько человек «ликующей толпой окружили Майского... этого посла террора убийств и всяческих мыслимых преступлений».19 Чемберлен был твердо настроен против союза с русскими, Галифакс мало в чем уступал ему, поддерживаемый Кадоганом и Сарджентом. Вот как Чемберлен писал об этом своей сестре Иде:

«Отнюдь не легко выдерживать перекрестную травлю от оппозиционеров всех мастей в парламенте, но хуже всего Уинстон; он звонит почти каждый час. Полагаю, он приготовил какие-то ужасающие обличения, с которыми ему не терпится выступить. Я понимаю, что у нас полно безрассудных храбрецов, которые готовы ввергнуть нас в войну прямо сегодня, но кто-то должен противостоять им, пока это не стало на самом деле неизбежно».

Затем Чемберлен обращается к своей встрече с Беком и их дискуссии о Советском Союзе:

«Признаю, я очень во многом согласен с ним, ибо рассматриваю Россию как весьма ненадежного друга, обладающего весьма скромными возможностями для активной помощи, но огромной способностью раздражать других. К несчастью, нам приходится противостоять почти истеричным настроениям оппозиции, подстрекаемой Ллойдом Джорджем, который несокрушимо верит, что именно Россия — ключ к нашему спасению...».20

13 апреля Форин офис телеграфировал своему послу в Турции, сообщая, что «у правительства Его Величества нет намерений заключать двухстороннее соглашение о взаимной помощи с советским правительством».21 Заверения же Галифакса Майскому, например, 6 апреля, о желании сотрудничать с Советским Союзом, являются отражением его личных взглядов, но никак не отражают настроений премьер-министра и даже официальной позиции Форин офиса. Советские подозрения — если не относительно Галифакса, то относительно Чемберлена — вполне оправдывались.

На следующий день, 14 апреля, британское правительство предложило Советскому Союзу предоставить в одностороннем порядке гарантии Польше и Румынии. Это и был британский путь сближения с Советами, не делая к этому никаких реальных шагов.22 Тем не менее Майский в разговоре с Галифаксом, как отмечал последний, был настроен весьма позитивно в отношении британских предложений и проинформировал министра о советской позиции относительно Румынии. Галифакс с нетерпением ждал ответа и просил, чтоб с ним не тянули. В своем докладе в Москву Майский упомянул о встрече с Ванситтартом, уже после того, как побывал у Галифакса. Ванситтарт подтверждал, что новые инструкции для Сидса с предложениями об односторонних советских гарантиях демонстрировали, что англо-советские отношения входят в «новую фазу» консультаций о реальном сотрудничестве.23 Литвинов конечно не мог быть уверен, что все это на самом деле так, но ему хотелось в это верить.

14 апреля французы, без предварительных консультаций с Лондоном, также обратились с инициативами к Советскому Союзу. Это было совершенно ново для их политики; они не предпринимали ничего подобного со времен Барту. Бонне вручил Сурицу общие положения о предполагавшемся франко-советском пакте, по которому каждая сторона брала на себя обязательства помогать другой стороне, если та вступит в войну с Германией, чтобы помочь Польше или Румынии. Характерно, что первый проект этого договора предусматривал только помощь Советского Союза Франции, о помощи Франции Советскому Союзу даже не упоминалось. Отчет Сурица об этой встрече выдержан в довольно саркастических тонах, но в нем нет ни слова о столь обычном для Бонне пренебрежении к соображениям собеседника. Бонне просто требовал от Сурица четко обозначить свою позицию; Суриц, естественно, сказал только, что у советского правительства могут возникнуть контрпредложения.24