Океан. Выпуск одиннадцатый - Николай Ильин

Редер торжествовал. Его теория рейдерской войны на море получила свое весомое подтверждение. Это вынужден был признать и сам фюрер. Ярый противник крупных надводных кораблей Дениц был посрамлен. Командир «Адмирала Шеера» Теодор Кранке был лично принят Гитлером и получил из его рук рыцарский крест, адмиральское звание и приглашение быть представителем военно-морского флота при его ставке. Все остальное сделала пропаганда. Спустя неделю после возвращения «Адмирала Шеера» о нем в Германии знал любой ребенок старше пяти лет и любая старуха моложе восьмидесяти. «Немецкий воинский дух», «немецкое мужество», «немецкий патриотизм» — эти привычные немцам слова теперь надолго привязались к походу «Адмирала Шеера». В берлинском кабаре комиков были созданы специальные номера, посвященные походу. На сцене шли ревю о подвигах рейдера. А небезызвестный обозреватель немецкого радио, вещавшего на Англию, Уильям Джойс («лорд Хау-Хау») советовал британским морякам не выходить в море, если где-то неподалеку находится «Адмирал Шеер».

Да, это был знаменитый корабль, которому к тому же до сих пор еще и везло. Взять хотя бы последний переход из Вильгельмсхафена в Тронхейм. «Адмирал Шеер» шел головным и прошел благополучно. А шедший следом «Принц Ойген» был торпедирован вражеской подводной лодкой, потерял руль и вернулся для ремонта в Германию.

И вот этим знаменитым «Адмиралом Шеером» поручено командовать ему — Вильгельму фон Больхену. Он обязан приумножить славу «Адмирала Шеера». И он сделает это.

КОМАНДУЮЩИЙ ФЛОТОМ

В театре Северного флота шла пьеса Гладкова «Давным-давно». Артисты знали, что на спектакле присутствует командующий, и потому играли с особенным подъемом и старанием. Екатерина Николаевна изредка, стараясь делать это незаметно, бросала короткие взгляды на сидящего рядом мужа, как бы желая убедиться, что это не обман зрения, а действительно он, и тотчас же отворачивалась. Даже не верилось, что он сидит рядом, и не где-нибудь, а в театре, и она может дотронуться до него, видеть его «гордый профиль испанского гидальго», как написала о нем одна восторженная столичная журналистка, и что-то шепнуть на ухо. Просто чудо, что ей удалось вытащить его сегодня в театр.

На сцене показывали что-то смешное, весь зал хохотал, взрывался аплодисментами, но Головко молчал. Лицо его оставалось хмурым, сосредоточенным, то и дело он поглядывал на часы.

Сидя здесь, в полумраке театрального зала, глядя на ярко освещенную сцену и двигающихся по ней людей и почти не слыша, о чем говорят эти люди, Головко думал, что караван из Белого моря, если он пройдет благополучно, должен был уже миновать пролив Югорский Шар и войти в Карское море. Несколько раз он порывался встать и выйти из зала, и только сознание, что все в зале заметят его уход и по-своему истолкуют, удерживало командующего на месте.

Головко хорошо знал свой недостаток — слишком большую чувствительность, впечатлительность. Эти качества, по его убеждению, были лишними для командира такого масштаба, и он, как мог, боролся с ними. Иногда они мешали ему работать, выводили из строя. Вот и все последние дни он не мог избавиться от плохого настроения, какой-то тяжести на душе. Неудачи весны и лета 1942 года снова и снова всплывали у него в памяти, лишали сна.

Сперва обидная осечка с так успешно развивавшейся поначалу десантной операцией в районе мыса Пикшуев. В тыл немцам была скрытно высажена двенадцатая отдельная бригада морской пехоты. Она захватила обширный плацдарм, полностью выполнила поставленные задачи. Но на пути шедших навстречу десанту частей четырнадцатой армии оказались сильнейшие оборонительные сооружения немцев. Прорвать их и соединиться с десантом армейцам не удалось. Бригада была эвакуирована на кораблях, понеся потери ранеными и обмороженными.

30 мая в воздушном бою погиб выдающийся летчик, двадцатичетырехлетний командир второго гвардейского авиационного полка Борис Сафонов. А затем, после небольшого перерыва, разгром каравана «PQ-17». Гибель большинства из тридцати пяти загруженных до отказа судов с так необходимыми Советской стране военными грузами и материалами. Палубы этих кораблей буквально прогибались под тяжестью четырехсот девяноста пяти танков, двухсот девяносто семи упакованных в контейнеры самолетов-бомбардировщиков, четырех тысяч двухсот сорока шести грузовых автомобилей и тягачей, ста пятидесяти тысяч тонн других генеральных грузов общей стоимостью в семьсот миллионов долларов.

И по абсолютно непонятному чудовищному распоряжению первого лорда британского адмиралтейства Паунда мощное охранение было снято, конвой рассредоточен и стал легкой добычей немецкой авиации генерал-полковника Стумпфа и волчьих стай подводных лодок адмирала Деница.

Почти двадцать дней корабли Северного флота разыскивали немногие уцелевшие суда этого самого многострадального конвоя за всю войну, вышедшего 27 июня из Хваль-фиорда в Исландии.

В те дни по улицам Мурманска и Архангельска группами слонялись американские, канадские и английские моряки с уцелевших транспортов, подобранные со спасательных шлюпок и выловленные прямо из воды. Одетые как попало, в вязаных шапочках и платках, канадках и русских полушубках, обутые в боты и солдатские ботинки, заросшие буйными бородами, они горланили песни, затевали драки, приставали к женщинам. Даже командир конвоя коммодор Даудинг и прилетевший из Москвы помощник военно-морского атташе США капитан 1 ранга Френкель ничего не могли с ними сделать.

А вслед за разгромом конвоя гибель одной за другой двух наших подводных лодок, взрыв на «Щ-402» и постоянные тревожные, раздирающие душу вести с Кавказа и Волги…

Едва дождавшись антракта, Арсений Григорьевич быстрыми шагами прошел в кабинет начальника театра и позвонил оперативному дежурному флота.

— Караваны благополучно миновали пролив и следуют назначенным курсом.

— Добро, спасибо. — Он положил трубку, почувствовал, как с сердца сразу свалилась огромная тяжесть.

Все эти дни он только и думал об этих караванах — удастся ли благополучно провести всю армаду судов на трассу Северного морского пути. Осторожный начальник оперативного отдела не советовал ему собирать вместе такую массу разнородных плавсредств. Начальник штаба тоже был против. Но он рискнул и оказался прав.

Со второго этажа из «каппернаума» доносились громкие голоса. Головко прислушался и узнал подводников — Лунина, Фисановича, Старикова. Это по его приказанию были оборудованы в Доме флота специальные комнаты для отдыха вернувшихся после боевых походов командиров подводных лодок и надводных кораблей. Там было довольно уютно: мягкие кресла, диваны, патефон — и командиры охотно собирались здесь, чтобы поведать в кругу друзей подробности минувшего похода, выслушать мнение товарищей, просто отдохнуть. Такая разрядка была им необходима. Головко и член Военного совета Николаев ревностно следили, чтобы военторг не оставлял без внимания эту «точку».

Когда выпадала возможность, Арсений Григорьевич и сам любил подняться туда, удобней устроиться в кресле и молча, не перебивая, слушать рассказы командиров. Даже ему, командующему флотом, любившему море и знавшему его, было чему поучиться у этих мужественных моряков. Они попадали не в одну передрягу и с честью выходили из них. «Учись, Головко, учись, — любил повторять он сам себе. — Как только начнешь считать, что знаешь больше всех, конец тебе как командующему».

Только он один, пожалуй, и знал, сколько сомнений и колебаний стоило ему принятие особо важных решений в первый военный год. После бессонной ночи, взвесив, как ему казалось, абсолютно все «за» и «против», он утром отдавал необходимые приказания. А спустя несколько дней, а иногда и часов, к своему стыду и огорчению, обнаруживал, что учтено не все, что следовало сделать не так, по-другому. «Маловато опыта у тебя, Головко, — говорил он себе в такие моменты. — Набирай его побыстрей. Всего четыре года назад ты вернулся из Испании в звании капитана третьего ранга. Только два года командуешь флотом». Теперь, во второй год войны, он чувствовал себя намного уверенней.

Со второго этажа слышалось пение. Командир дивизиона эсминцев Колчин прозвал комнаты отдыха командиров «каппернаум». Он уверял, что так назывались бассейны, где верующие обмывали ноги, перед тем как вступить в храм. Фисанович не соглашался с ним. По его версии так именовался библейский городок в Галилее, который посетил Христос. Так или иначе, но название быстро привилось. Головко сейчас с удовольствием поднялся бы туда и присоединился к хору голосов, но сделать это было нельзя. Он дал слово Кате просмотреть спектакль до конца. Чудачка. Она считает, что театр отвлечет его.

…Несмотря на поздний час, над Полярным стояло склонившееся к горизонту незаходящее солнце. Оно освещало голые, местами покрытые мхом гранитные скалы, дрожащие на ветру крохотные листья карликовых берез, свинцовую, в легких барашках волн воду Кольского залива.