Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

он был красен как рак, щеки в алых пятнах, набухли венки на висках. Но едва Грених гаркнул свое заветное «Проснись!», мальчик побелел, в глазах загорелись искорки осознанности. Будто его пробудили ото сна, облив холодной водой.

Некоторое время Грених смотрел суровым, безжалостным взглядом, ожидая, когда тот окончательно придет в себя. А потом повел к ограде и велел сесть на цоколь. Сам опустился рядом, устало уронив локти на колени.

– Потрудитесь объяснить, – проронил он тихо, – что за демон вас покусал? Я полагал, вы излечились от невроза навязчивых состояний, поэтому больше не вернулись на Пречистенку.

Некоторое время мальчик молчал, молчал и Грених, довольствуясь тем, что пациент усмирился и уже несколько минут сидел, покорно опустив голову.

– Как приятно осознавать терпкую власть вседозволенности обреченного. Какие вершины можно покорить, будучи одержимым. В этой войне может победить только сумасшедший!

Грених медленно повернул голову и с досадой глянул на Антона. Эти слова он слышал вчера на собрании и сегодня от Риты.

– Тебя обидел кто-то? – вкрадчиво спросил Константин Федорович.

– Нет, да… не сейчас… – запинаясь, ответил Соловьев.

– Что за войну ты имеешь в виду? Школу в этом году кончил? И вот она – здравствуй, скука? Работать куда определили? – начал было профессор, но осекся. Нет, мальчику невозможно внушить истину, обращаясь только к его голове. Ведь причиной внезапного рецидива было посещение весьма сомнительного собрания вчерашней ночью, которое растормошило всех его внутренних демонов.

Каждый человек, рожденный ангельски чистым созданием, к концу жизни становится носителем целого сонма демонов, прямо-таки настоящим передвижным адом. И нет на свете ни одного вменяемого человека, в котором не жил бы хоть маломальский чертик-подстрекатель, разжигающий в душе пламена страданий, ненависти, жажды, зависти. У кого-то мал этот зверинец в душе, у кого огромен, как заповедник в Беловежской пуще.

– Хорошо, – начал Грених, кивнув – скорее самому себе, нежели пациенту, прикидывая, как затронуть его сердце. – Тебя угнетает чувство, что ты окружен нечистотами и неприятными запахами и вынужден среди этого неудобства жить?

– Зачем вы здесь? – с подозрительностью глянул Антон. – Кто вам сказал, что я именно сюда приду?

– Твои малолетние сестры. Итак, обсудим твою нынешнюю проблему – привязанность к страданию. Не свинство всеобщее тебя так заставляет страдать, а ты сам. А почему? Страдание медленно и незаметно перетекает в наслаждение. Ты не замечаешь, как, изображая страдальца, заставляя кругом всех за себя хлопотать, получаешь от этого скрытое удовольствие. Нити наших привязанностей идут лишь к одному – к удовольствию.

– Неправда! – Антон вспыхнул до корней волос.

– Тогда иди работать санитаром в больницу.

– Вы… вы, что, с ума сошли? Вы это все… для того, чтобы меня… санитаром? Меня?

– А что же тебя так пугает? В больнице, куда ты так рвешься, достанет и формалину, и карболовой, и сулемы, и йодоформа. Сможешь хоть по ведру на себя выливать ежедневно. Только с аптекарем лучше заранее дружбу завязать, обычно аптекари очень прижимисты насчет сулемы.

Нагнувшись, Константин Федорович сгреб свежей земли с травинками и крупинками гравия. Под недоуменным взглядом Антона он взял его руку, высыпал землю в ладонь и сжал пальцы. Тот пытался вырвать руку, но Грених крепко держал его кулак.

– Ай-я-яй, врач, профессор, а хватает землю руками, фу-фу, какая мерзость, какая гадость, – пожурил сам себя Грених, глядя на вытянутое лицо юноши. А потом делано нахмурился, проговорив строго: – Не смотри на свои руки. Смотри вверх, вон на ту парочку голубей. Видишь, примостились на ветке дуба на углу улицы?

После некоторого колебания юноша смирился, ослабил руку и поднял голову.

– Видишь?

– Вижу, – ворчливо буркнул Антон.

– А грязных рук не видишь?

– Ну не вижу.

– Вот и микробов ты видеть не можешь. Иногда лучше что-то выбрасывать из поля зрения, закрывать глаза, уводить внимание. Если бы мы сейчас отправились в лабораторию и глянули на то, как под увеличением микроскопа выглядит воздух, что ежесекундно ты вдыхаешь, то тебя бы хватил удар. Какое разнообразие фауны живет в одном сантиметре жизненно необходимого газа. Но мы пропускаем это разнообразие фауны через собственные дыхательные пути всю жизнь!

– Проходил я в школе, – скривился Соловьев и отвернулся, устыдившись.

Стыд – это хорошо, мелькнуло в мыслях профессора, стыд – это положительный сдвиг.

Некоторое время Антон сидел отвернувшись, потом перевел взгляд на свои грязные руки и долго на них пялился, точно видел впервые. Дрожащим, брезгливым движением он попытался стереть зеленые черточки, что оставила трава на ладонях, провел одним ногтем под другим.

– Ладно, давайте… в санитары.

– Серьезно? – Грених дернул в удивлении бровью.

– Школу кончил, а работать и вправду идти некуда, – сквозь зубы ответил мальчишка. От невроза навязчивых состояний вот так за одну беседу, естественно, излечить его не удалось бы, да и не нужно – процесс этот нескорый. Важны были положительный сдвиг и принятое в результате решение.

– Договорились, – Грених поднялся и пожал ему руку, горячо встряхнув, – устрою тебя санитаром, приходи к нам в институт на Пречистенку.

– Когда?

– Да хоть сейчас. Пойдешь? Я как раз туда и направлялся.

– Матери сказать надобно…

– Я с ней сам поговорю. Идем, – и Грених, развернувшись, мотнул головой в сторону трамвайной остановки.

Рита, слушавшая беседу профессора с пациентом, притаившись за деревом, нагнала его с восхищенным выражением лица.

– Как ты его быстро обработал! – прошептала она заговорщицки. Антон плелся далеко позади и не слышал ее.

– Сегодня зачинщики «Маскарада» недосчитаются Пажа, – ответил Грених. – Езжай лучше в Губсуд, вытаскивать свою труппу. И, пожалуйста, Мезенцеву ничего не говори про собрание клуба. Сейчас его разоблачать нельзя, люди охотно покажут на меня, дескать, моих рук эксперимент. До полуночи я должен кое-что выяснить.

В центре Сербского его встретили новостью, что ночью якобы бежал пациент. Но кто это – так и не выяснили, потому как во время утреннего осмотра он уже был в палате. Слух возник словно из воздуха; поговаривали, что надзиратель Ушанкин проговорился, что выпускал больного.

Обойдя несколько палат спокойного отделения, в котором произошел побег, Грених тотчас понял, кого имели в виду. И этот кто-то замышлял покинуть здание больницы сегодняшней ночью тоже, ведь, совершенно естественно, он торопился на «Маскарад».

По тому, каким этот пациент, между прочим, успешно победивший дипсоманию, был веселым и порхающим, Константин Федорович заподозрил наличие альтернативного источника приподнятого настроения. Обитатели спокойного отделения, нацепив серые пижамы и спальные колпаки, шаркали тапочками, по очереди посещая ватерклозет. Виктор Филиппович же не спешил надевать спальный костюм и свой ночной колпак, делая вид, что чрезвычайно занят беседой с соседом по койке.

Грених заглянул в палату и сразу сообразил, что пациент