Сборник 'ИЗБРАННОЕ' - Теодор Гамильтон Старджон

и болезненно навалившись задом на собственные каблуки.

Тарелка рухнула на землю рядом с ней; сначала она покатилась вокруг девушки по небольшой дуге, потом загарцевала на ребре и, наконец, остановилась. Тусклая, неподвижная, холодная, она казалась мертвой или по крайней мере пустой.

Чувствуя, как сильно у нее кружится голова, она лежала и смотрела в подернутую серой прозрачной дымкой голубизну погожего весеннего неба. Смутно, как сквозь слой ваты, до ее слуха доносились далекие свистки.

И какие-то запоздалые крики.

И громкий, дурацкий голос, который твердил над самой ее головой: "Воздуху, дайте ей воздуху!", отчего толпа смыкалась еще теснее.

Потом небо, которое она рассматривала даже с некоторым упоением, вдруг исчезло, заслоненное чьей-то внушительной тушей. Человек, затянутый в голубой с золотыми пуговицами мундир, держал в руках ледериновый блокнотик и бормотал:

— О'кей, о'кей, что случилось? Да разойдитесь, разойдитесь же ради Бога!..

Интересны и разнообразны были расходящиеся кругами по толпе умозаключения, толкования и объяснения происшедшего:

— Оно сбило ее с ног.

— Какой-то парень сбил ее с ног.

— Он сшиб ее на землю.

— Какой-то парень толкнул ее так, что она упала.

— Прямо среди бела дня, у всех на глазах, этот парень...

— Нет, этот парк с каждым днем становится все опаснее...

И так далее, и так далее, до тех пор, пока искаженные факты вовсе не перестали соответствовать действительности, ибо щекочущие нервы эмоции в конечном итоге всегда оказываются важнее истины.

Еще сколько-то времени спустя в круг протолкался еще один персонаж, явно обладавший более крепкими, чем у остальных, плечами. Он тоже держал наготове блокнот, в который то и дело заглядывал, готовясь вычеркнуть "красивую брюнетку" и переправить ее на "привлекательную" для вечернего выпуска, так как считается, будто эпитет "привлекательная" в своей пошлой затасканности вполне адекватно (и вместе с тем — никого не задевая) отражает внешний вид любой женщины, фигурирующей в качестве жертвы в вечерней сводке новостей.

Блестящая бляха и широкое красное лицо наклонились ниже.

— Как ты себя чувствуешь, сестренка? Ты сильно пострадала?

И по толпе, как эхо, понеслось:

— ..Сильно пострадала, сильно пострадала, пострадала сильно, она искалечена, он избил ее до потери сознания...

Еще один человек, одетый в светло-коричневое габардиновое пальто — с ямочкой на подбородке и тенью щетины на щеках, узкоплечий и целеустремленный, как бурав, — появился из толпы.

— Гм-м, вы говорите — летающая тарелка? О'кей, сержант, я  принимаю командование.

— А кто ты, черт возьми, такой, чтобы здесь командовать?..

Сверкнула на солнце коричневая кожа футляра со значком, и какой-то человек, стоявший так близко к габардиновому пальто, что почти упирался ему в плечо подбородком, благоговейно ахнул:

— Это ФБР!..

Эта новость тоже разнеслась по толпе, подобно расходящимся по воде кругам, и полицейский кивнул, причем кивнул не одной головой, а как бы всем своим вдруг заколыхавшимся телом.

— Вызовите помощь и удалите посторонних, — распорядился габардиновый.

— Слушаюсь, сэр! — ответил полицейский.

— ФБР, ФБР... — заволновалась толпа, и над девушкой снова появился клочок чистого голубого неба. Она вдруг села, и ее лицо осветилось радостью.

— Летающая тарелка говорила со мной! — проговорила она певуче.

— Ну-ка, заткнись, — сказал ей габардиновый. — У тебя еще будет возможность поговорить.

— Да, помолчи лучше, сестренка, — поддакнул полисмен. — В этой толпе может быть полным-полно красных...

— И ты тоже заткнись, — оборвал его фэбеэровец. А кто-то в толпе сказал соседу, что на девчонку напали коммунисты, другие же, напротив, утверждали, что ее избили за то, что она сама была коммунисткой.

***

Она попыталась подняться, но чьи-то заботливые руки заставили ее снова лечь. К этому времени на место происшествия прибыло уже три десятка полицейских.

— Я могу идти, — сказала она.

— Не волнуйтесь, пожалуйста, вам необходим покой, — ответили ей.

Потом рядом с ней поставили носилки, переложили ее на них и накрыли

большой простыней.

— Я могу ходить, — снова повторила она, пока ее несли сквозь толпу.

Какая-то женщина бросила на нее взгляд, побледнела и со стоном отвернулась.

— Боже мой, какой кошмар!

Какой-то средних лет коротышка с круглыми глазами таращился и таращился на нее, и, не переставая, облизывал свои толстые губы.

Подкатила "Скорая". Ее втиснули внутрь; габардиновый был уже там.

— Как это случилось, мисс? — спросил ее какой-то человек в белом халате с дочиста отмытыми розовыми руками.

— Никаких вопросов, — перебил фэбеэровец. — Государственная тайна.

Потом была больница.

— Мне нужно вернуться на работу, — сказала она.

— Снимите и сдайте вашу одежду, — ответили ей. Впервые в жизни у нее была отдельная комната, но каждый раз, когда входная дверь открывалась, она видела в коридоре дежурного полицейского. Дверь открывалась часто, и внутрь входили мужчины в гражданских костюмах, которые были вежливы с военными, и военные, которые держались подчеркнуто любезно с некоторыми гражданскими.

Она не понимала, ни что они все делают, ни чего от нее хотят. Каждый день ей задавали четыре миллиона пятьсот тысяч вопросов. По-видимому, все эти люди вообще никогда не разговаривали друг с другом, потому что вопросы были одни и те же:

— Как ваше имя?

— Сколько вам лет?

— В каком году вы родились?

Порой эти вопросы звучали более чем странно:

— Вы говорили, что ваш дядя женился на женщине родом из Центральной Европы. Где находится Центральная Европа?

— В каких клубах или землячествах вы состоите членом?

— Ах, да, как насчет банды "Низкопробные Дешевки" с Шестьдесят третьей улицы? Кто стоял за ними на самом деле ?

И снова они возвращались к происшествию в Центральном парке.

— Что вы имели в виду, когда сказали, что летающая тарелка говорила с вами?

— Только то, что она говорила со мной, — отвечала она.

— И что она вам сказала? — интересовались они. Но она только отрицательно качала головой. Некоторые из задававших вопросы свирепо орали на нее, но некоторые были добрыми. Еще никто никогда не был так добр к ней прежде, но вскоре она сообразила, что они вовсе не добры. Они просто хотели, чтобы она успокоилась, расслабилась и начала думать о другом, и тогда они неожиданно выстреливали в нее своим главным вопросом:

— Что вы имели в виду, когда сказали, что тарелка говорила с вами?

***

Очень скоро она начала чувствовать себя с ними в точности так же, как чувствовала себя в доме матери, в школе и в любом другом месте, поэтому она просто сидела и молчала, пока они орали и грозили ей. Однажды они несколько часов продержали ее на очень жестком стуле, и не давали ей пить,