МОСКОВСКИЕ КАРТИНКИ - Борис Маркус

Очень нужная профессия. И как хочется хоть разок попробовать провести по стеклу алмазом и ровненько обломить края. Но разве он даст?

По вечерам, возвращаясь из детского сада, и даже позднее, из школы после второй смены, наблюдаю всегда одну и ту же картину. Ежедневно. И всегда в одно и то же время. Откуда-то из наступающей темноты врывается на площади и улицы толпа мальчишек. Они бегут, не обращая внимания ни на кого. Они обгоняют друг друга. А потом вдруг рассыпаются веером и бегут, каждый по своему направлению.

Эти мальчишки — газетчики. Не успеет еще машина развести по газетным киоскам вечерние газеты, как на улицах города появляются они, спешащие продать газеты поскорей. Через плечо у многих большая холщевая сумка, полная "Вечерки", у других сумок нет, они прижимают толстые пачки к груди. Этим бегать трудней. Но все равно бегают. И кричат пронзительно: "Вечерняя Москва! Вечерняя Москва!". А потом даже конкретнее: "Последние новости, очередная сенсация", вроде такой, какую выкрикивали они, скажем, 19 июня 1926 года: "Не вернулся из полета известный полярный исследователь Руаль Амундсен". "В городе Шахты начался процесс горных инженеров вредителей", и снова: "Пропал Руаль Амундсен", "Не вернулся из полета по спасению экспедиции Нобиле известный полярный исследователь Руаль Амундсен!", "Инженеры-вредители под судом в городе Шахты". И так весь вечер. И каждый день.

Шныряют мальчишки по тротуарам, стараясь выбрать наиболее людные места — у трамвайных остановок, где народ стоит без дела, ожидая трамвая. Или около больших магазинов, или у подъездов театра, или кино. Лишь бы наскочить на такое место, где народ не очень спешит, где можно заинтересовать его последними сенсационными новостями. Бойко работают.

Но и среди идущей толпы находится немало таких, кто обязательно купит газету, которая сама ему в руки приходит. Ведь это очень удобно.

Слышал, что ребята эти собираются в определенное время у дверей типографии газетной или издательства, откуда газеты направляются в розничную торговлю. Там ждут своего часа и первыми налетают на готовую продукцию. К ним в типографии привыкли. Их знают в лицо.

И понимают, что ребята распространят газеты мгновенно. И людям удобно, и типографиям выгодно. А уж ребятишкам-газетчикам навар идет.

По договоренностью со сбытовиками. Небольшой процент от выручки. А уж если самостоятельную наценку кто-нибудь сделает, его счастье. Но и наценка небольшая. Покупателя не обременяет. Всего на копейку-две на номере. Вроде бы не очень много, а при тираже заметно.

И бегают вечерами газетчики-ребятишки. И орут: "Кому "Вечерку! Кому "Вечерку", "Ужасное убийство в Марьиной роще!", "Женщина-убийца!" и разные другие новости. Я сам редко видел, но знаю, что по утрам такая же картина. Тут уже утренние газеты идут — "Рабочая Москва", "Правда", "Известия". Даже "Пионерская правда". То ли они бегают так рано, что мы их еще не застаем, то ли после того, как мы уже за партами сидим. Но "Вечерка" всегда идет ходко. Во-первых, удобнее для покупателя, когда он с работы, не очень спеша, возвращается, а во-вторых, и это, наверное, самое главное, потому что "Вечерка" уже вечером сообщает самые свежие новости, которые в больших утренних газетах можно будет прочитать только завтра. А в "Вечерней Москве" это уже с вечера. Блеск!

Мой детский сад находился в самом центре Москвы, на Театральной площади, около Китайгородской стены в замечательном доме, который для одних был 2-м Домом Советов, а для старых москвичей — "Метрополем". Красивый дом. В нем сразу три кинозала кинотеатра, тоже называвшегося таким удивительным словом "Метрополь". Каждый день, кроме, конечно, воскресений, мы с мамой отправлялись по утрам в наш садик, а вечерами возвращались домой.

Неподалеку от трамвайной остановки на площади перед самым "Метрополем" стоят огромные черные котлы. В них варят асфальт — черную страшно дурно пахнущую массу, которую вываливают на дорогу, разравнивают, разглаживают катками на длинных ручках. Центральные площади и улицы Москвы меняют одежду. Вместо обычного булыжника, или серой брусчатки здесь появляются ровные-ровные мостовые. Здорово. Скорей бы от центра и к нам до Садового кольца дошли. Говорят, что через год-два и там будет асфальт. А пока черные котлы стоят только по центральным площадям, по центральным улицам.

Рано утром, еще до начала работы дорожников, из котлов вылезают страшные оборвыши. Мама их называет беспризорными. И другие тоже так зовут этих неопрятно одетых, отчаянно грязных ребятишек. На некоторых рубахи, или то, что раньше было рубахой, явно не с их плеча: страшно велики по размеру, рваные рукава свисают, закрывая почерневшие от грязи кисти рук.

Штаны тоже не лучше — порванные, грязные. В асфальтовые котлы они забираются на ночь, чтобы обогреться на неостывших остатках асфальта. Люди их сторонятся. Мало ли что: все они, верно, воришки и безобразники-хулиганы. Некоторые, правда, подают им что-нибудь из еды или немного денег.

Ребята эти ведут себя на улицах среди толп народа совершенно независимо. Шныряют туда-сюда, весело перекликаясь на каком-то только им самим понятном языке. Мама говорит, что это у них такой жаргон. И предупреждает, чтобы я старался держаться от них подальше. Мало ли что. Они же, наверное, заразные. И ведут себя отвратительно. Курят, такие маленькие, а курят. И ругаются по-нехорошему. И по карманам у зевак шарят. От милиционеров они разбегаются во все стороны. Поймать их невозможно. Они даже как бы издеваются над преследователями, ускользая буквально из-под носа.

— Мама, а откуда они взялись? И почему они живут на улицах, почему в котлах или подвалах ночуют? У них нет мам, нет дома? — спрашиваю я маму, которая опасливо оглядывает стоящих неподалеку беспризорников.

— Они приехали из других мест. У них нет дома, нет мам и пап, — отвечает моя мама, прижимая меня к себе, как будто оберегая от чего-то.

— А почему нет дома, нет мам? — задаю я новый вопрос.

— Голод там, Боря, голод. Родители, наверное умерли. Никого и ничего у них не осталось. Вот и приехали в Москву.

— А где это голод, в каком городе? — не унимаюсь я.

— Ой, не спрашивай, Боря, повсюду он, повсюду. Помирает народ, ребятишки остаются и бегут с тех мест.