Николай Крючков. Русский характер - Константин Евграфов

Но вот, снимая со зверя шкуру, Семен Тетерин обнаружит кусочек сплющенного свинца, раскатает его, приложит к дулу ружья и поймет, что в прохожего попала пуля Дудырева. Ее он и покажет следователю. Но, раскатанная, она уже не может служить уликой. Следователю нужны доказательства, а не слова. И Семен, честный и бесхитростный человек, потрясен тем, что ему не верят. Еще более его поразит позиция председателя колхоза Доната, которому расскажет все, как на исповеди. А Донат рассудит исходя из «общественной полезности» человека: коли доказать теперь уже ничего невозможно, пусть лучше пострадает фельдшер, чем Дудырев – нужный для колхоза человек.

А Семен останется один на один со своей совестью. А когда ему нужно будет сказать на суде решающее слово правды, он растеряется и не скажет правду. Бесстрашный медвежатник окажется слабым и беспомощным человеком.

«Наверное, – напишет вдумчивый критик Ромил Соболев, – это одна из труднейших ролей в жизни Крючкова. Вся она построена на глубоких и тонких переживаниях – на смене размышлений, колебаний, на чувствах настолько неуловимых, что их было бы и невозможно выразить словами.

Но сложна эта роль не только этим, не только из-за личной драмы мужественного медвежатника, конечно же, не раз встречавшегося со смертью в лесу и не выдержавшего встречи с противоречиями жизни на людях. Еще сложнее, пожалуй, было то, что случай Семена Тетерина не казус, как говорят юристы, но определенная «модель» поведения… Крючкову в Семене Тетерине нужно было показать запутавшегося человека, которого нельзя не пожалеть, но, вместе с тем, через эту жалость безоговорочно отвергнуть саму эту «модель».

Да, размышлял Крючков, есть в жизни вещи пострашнее медвежьих когтей. Суд совести, например. И одной лишь храбрости тут будет маловато. «А что же еще? Непростой вопрос. И каждый должен решать его для себя самостоятельно. Ибо весь фильм, насколько понимаю, размышляет именно об этом. И готовых рецептов, как и сама жизнь, не дает».

Обретя «второе дыхание», Крючков убедил и себя, и зрителей, что ему подвластны роли самого сложного психологического рисунка.

Но это вовсе не означало, что его перестали интересовать характеры с ярко выраженными определенными качествами, соответствующими его природному дарованию и внешним данным. Он совсем не собирался изменять характерам цельным, сформированным средой и опытом жизни, о которых нынче говорят – без комплексов. Но это понятие, в сущности, ничего не выражает и ничего не объясняет, ибо в конечном счете матушка-природа наградила человека чувствами, которые и создают для него проблемы. И вот эти-то чувства, которые людям не свойственно обнажать принародно, и должен сыграть актер. А это, пожалуй, не менее трудно, чем показать внутреннюю борьбу противоречий в самом человеке.

Помните, как Николай Афанасьевич искал в своем герое «второго» человека? И зачем бы он ему вдруг понадобился? Да всего лишь для того, чтобы плоская фотография персонажа обрела объемные, рельефные формы, а многомерность его характера – душевную гармонию.

Каждый человек – явление психологически сложное, совершенно неповторимое. Еще Лев Толстой мечтал когда-то исследовать тип человека, который был бы в одно и то же время добр и зол, милосерден и жесток, щедр и жаден. А ведь все эти качества, сосредоточенные в одном человеке, и создают неповторимость его характера. Вместе с тем человек видит в окружающих его отдельных людях либо свое собственное отражение, либо черты натуры, свойственные ему самому. Порой – не самые привлекательные. И если уж он находит гармонию в самом себе, почему бы не найти ее и с окружающим миром, чтобы не превращать свою жизнь в трагедию? И человек позволяет себе обманываться в собственных заблуждениях.

Прекрасно сказал по этому поводу восточный поэт:

Если бы люди знали,Насколько все они разные,Они бы никогда не любили друг друга.Зачем любить,Если понять невозможно,Если нет общего языка чувств и желаний?..

Если бы люди знали,Насколько все они одинаковые,Они, конечно, любить не могли бы —Нелепо и глупо любить самого себя.

Но так как люди не знаютНи того, насколько они разные,Ни того, насколько они одинаковые,Они любят или делают вид, что любят.И повторяется это счастливое недоразумениеСто тысяч летИ еще будет повторяться столько же,Потому что, когда люди стремятся друг к другу,То замечают лишь небольшую разницу между собой,А сблизившись, видят лишь небольшое сходство.

Вот эти «небольшие» разницу и сходство и поставил себе задачей играть Крючков, оставаясь наедине со своей ролью. Необычайно трудная задача? А что легко?

Николай Афанасьевич часто вспоминал очень, казалось бы, незначительный эпизод, который тем не менее навел его на философские размышления.

Однажды к нему в гости пришел журналист и увидел его внучку Катю, которая, хотя и играла еще с куклами, но уже успела сняться в трех кинокартинах. Как говорил дед: «Небольшие были роли, но все-таки…» Журналист, конечно, знал об этом и, чтобы завязать разговор с девочкой, спросил:

– Кем же ты хочешь быть? Актрисой, наверное?

– Нет, – получил неожиданный ответ. – Учительницей у первоклашек.

– Почему? – удивился гость.

– Потому что они веселые и добрые.

И Николай Афанасьевич задумался:

– Мир кино, который она узнала не понаслышке, не всегда добр и не всегда весел. Он может быть самым разным, но только одним не станет никогда – легким для нашего брата-актера. И если зритель о ком-то говорит с восхищением «он популярен!», то для меня это звучит прежде всего как «он труженик!». А уж добр он или зол – это зависит от роли.

Устами младенца была выражена мысль.

Взаимная любовь

Встречи бывают разные. Одни проходят бесследно, не оставляя о себе даже смутной памяти. Другие, как удар клинком, наносят рану, другие с годами забываются, но проходит время, и они вновь напоминают о себе ноющей болью прошлого. Память о третьих проходит через всю жизнь.

Впервые Николай Афанасьевич встретился с ним в 1942 году. Как потом скажет сам Крючков, «мы с ним познакомились, подружились и затем сблизились настолько, что и по сей день нас нередко принимают за одного и того же. Я отдал ему все, что мог, в своей душе и получил от него во сто крат больше. Зовут его Сергей Луконин – «парень из нашего города». Большая, долгожданная встреча состоялась также на экране – в кинокартине студии «Мосфильм» под названием «Верую в любовь». Это уже было сорок четыре года спустя.

Объективности ради, добавит Николай Афанасьевич, в числе родителей он должен назвать и себя, поскольку не было такого киноперекрестка, где автор этих строк не мечтал вслух о новой встрече на экране с «парнем из нашего города».