Огонь и дождь - Диана Чемберлен

Кармен умела творить добро, ничего не ожидая в награду. Эту сторону своей натуры она приоткрывала для очень немногих своих друзей, и именно эту ее черту Крис не хотел бы забывать.

Когда женщина вытерла ребенка, мужчина поднял с земли пестрое индейское одеяло и протянул ей. Волна одиночества захлестнула Криса. Он отошел от темного окна и снова включил в спальне электричество. Его ждала работа: он должен успеть окончить покраску стен и удалиться из дома прежде, чем Кармен вернется со студии.

ГЛАВА 23

Оглядываясь в прошлое, Миа постепенно начинала отдавать себе отчет в том, что Глена попросту напугали изменения, которые произошли с ее телом, хотя со временем он постарался совладать со своим страхом. Даже сейчас она испытывала к нему некоторую благодарность. Ведь он старался скрывать свой испуг, позволяя ей верить в то, что, случись с нею нечто еще более страшное — он все равно не перестанет ее любить. Тем больнее показался последовавший за всем этим удар. Миа до сих пор не могла вспоминать о происшедшем без слез.

Ее консультировала Карен Баркер, социолог в клинике доктора Белла. В ее жизни был мужчина? «Да, — сказала Миа, — я помолвлена». Они с Гленом собирались пожениться как раз в этом месяце, но решили пока повременить со свадьбой.

— Он уже видел шов? — спросила Карен, и тут Миа не удержалась от слез, до нее дошло, насколько ей необходима любовь Глена. Она отчаянно боялась возможной реакции. Ей самой было страшно видеть в зеркале свой шрам.

Карен начала расспрашивать ее о том, что за человек ее Глен, и Миа принялась рассказывать, как Глен помогал ей ухаживать за больной матерью, как он даже решил оставаться со старой женщиной вместо сиделки, когда ей хотя бы раз в неделю надо было освободить вечер для занятий. Она рассказала и о том, что, когда домой вернулась их Лаура, перенесшая удар из-за разрыва с Люком, ее давнишним поклонником, Глен сделал все, чтобы помочь Лауре поскорее оправиться.

— Он производит впечатление человека, умеющего сострадать, — сказала Карен. — Заботливого человека. С ним все будет в порядке. А вы должны довериться ему. Ведь вы наверняка стараетесь перед ним выглядеть сильной, хотя ему, по всей видимости, доставляет удовольствие забота о других людях. Позвольте ему заботиться о себе, Миа, чтобы дать толчок необходимым переменам. Дайте ему еще один шанс. Дайте ему шанс продемонстрировать, как сильно он вас любит.

В тот вечер они с Гленом сидели у нее в спальне. Еще год назад, когда умерла ее мать, Глен остался жить в их доме и проводил с ней каждую ночь. Однако после операции он стал спать в бывшей комнате матери.

— А что, если я неловко повернусь во сне и невольно причиню тебе боль? — спросил он, и она не нашла в себе сил признаться, что, отдаляясь от нее, он ранит ее гораздо сильнее.

Она только что приняла душ, надела свою белую синелевую рубашку и встала рядом с ним, глядя в окно спальни.

— Я бы хотела, чтобы ты увидел… — Она замялась в поисках подходящего слова. Ее грудь? Ее шов? — Мой шрам, — сказала она.

Глен кивнул.

— Хорошо. — Он сел на кровать. — Я просто не был уверен, не лучше ли мне спросить об этом самому. Я так боялся ранить тебя.

Она развязала ворот своей рубашки, проклиная слишком яркий свет в комнате. Кожа на ее руках приобрела какой-то синюшний опенок в потоке лучей, струившихся из люстры на потолке. Она могла разглядеть под кожей каждую жилку. И ее совсем не радовала мысль о том, что кожа на ее груди может показаться такой же прозрачной и безжизненной. Она расстегнула рубашку, но не сняла ее, не сводя глаз с Глена.

— Она будет такой всего лишь в течение года, — сказала она. — Всего лишь год. А тогда я смогу пройти курс восстановительной хирургии и не буду больше выглядеть столь…

— Она превосходна, Солнышко, — перебил он ее. — Это вовсе не так ужасно. — Он поднял было руку, чтобы прикоснуться к тонкой молодой кожице, покрывавшей ее грудь, а она резко отклонилась, избегая его прикосновения. — Это больно? — спросил Глен.

— Нет, — она засмеялась, — ты удивил меня, вот и все. Когда ты прикоснулся, мне просто немного жгло кожу, вот и все. Но это совершенно не больно.

— Ты не ощущаешь… потерю равновесия? — с улыбкой спросил он.

— Немножко. — В первые недели после операции это ощущение наполняло ее огромным счастьем оттого, что ее тело избавилось от заразы. От угрозы. И Глен мог убедиться в этом, прикоснувшись рукою.

Он протянул руку, чтобы свести вместе полы ее рубашки, а потом встал и обнял ее.

— Я люблю тебя. — Он поцеловал ее в висок.

— Я бы хотела, чтобы ты спал сегодня здесь.

— Хорошо. — Она почувствовала, как он кивнул.

На следующий день Миа явилась в клинику доктора Белла, хотя и не была записана на прием. Она заглянула в дверь комнатушки, где сидел социолог, и сказала:

— Вы оказались правы. Глен великолепен. Несколько дней она жила с ощущением того, что все входит в норму. Она уже чувствовала себя достаточно сильной, чтобы начать работу с глиной. Каждое утро Глен проводил у себя в студии, а она, несмотря на все его уговоры, занималась стряпней. И он возвращался достаточно рано, чтобы успеть пообедать вместе с ней и Лаурой. Лаура работала помощником продавца в большом универмаге. Она уже начинала оживать после своей депрессии, и имя Люка все реже и реже всплывало в их разговорах.

Затем Лаура оправилась настолько, что стала помогать Глену на кухне, и они дружно набрасывались на Миа всякий раз, как она пыталась вмешаться. Они убеждали ее, что она все еще слишком легко утомляется. Она говорила себе, что ей необходимо давать проявлять Глену заботу о себе, быть помягче, и подавляла в себе ощущение отверженности.

Глен не пытался заняться с нею сексом, и Миа решила, это ее обязанность — дать ему знать, насколько она готова к этому. Более чем готова. Уже три ночи подряд она терпеливо ставила противозачаточный колпачок в тщетной надежде, однако между ними оставалась дистанция, которую Миа никак не удавалось преодолеть. Вероятно, он боится повредить ей, думала она.

На четвертую ночь она сказала ему, что готова к близости с ним.

— А, — послышалось в ответ, — ты действительно должна еще немного поднабраться сил.

Она улеглась в кровать, не снимая ночной рубашки, и попыталась потеснее прижаться к нему. Он неохотно обнял ее.

— Я уже в полном порядке. Это не может мне повредить.

Он поцеловал ее, но в этом поцелуе не ощущалось ни капли тепла, и тогда она постаралась еще сильнее прижаться к его телу. Мгновение спустя он отодвинулся от нее.

— Сегодня я вне игры, — сказал он. — Извини.

— Все в порядке. — А ведь она не припомнит случая, чтобы, вот так тесно прижавшись к нему, не почувствовала его полной готовности заняться с нею любовью.

На следующую ночь повторилось то же самое, и на третью ночь; когда он бессильно отодвинулся от нее, Глен выглядел искренне подавленным.

— Это из-за моей груди.

— Нет, нет, Солнышко, — он обнял ее одной рукой, положив себе на плечо ее голову, — дело лишь во мне. Наверное, мне самому не помешает поднабраться сил. — Он засмеялся. — Ты когда-нибудь видела такое — чтобы я был вне игры три ночи подряд?

Она не видела его вне игры вообще ни разу, но предпочла промолчать.

Когда она проснулась на следующее утро, его уже не было в постели, хотя час был еще довольно ранний. Она поднялась с кровати и направилась в туалет за своей одеждой. Через вентиляционный люк, устроенный на задней стенке туалета, Миа услышала голоса. Глен говорил о чем-то с Лаурой. Она могла слышать их совершенно ясно, ей даже не нужно было прикладывать ухо к решетке люка, чтобы различить каждое слово.

— Меня чуть не вытошнило, когда я это увидел, — говорил Глен — Я знаю, что после этого меня можно считать последним подонком, но уж слишком у нее уродливый вид. Она изуродована непоправимо. Ее превратили в калеку. Я старался выкинуть эти мысли из головы, когда спал с ней, но так и не смог. Я даже не мог… сделать вид.

Лаура сказала что-то неразборчивое, но потом ее голос стал слышен яснее.

— Но ведь она остается все тем же человеком, Глен. Она все та же Миа.

Последовало долгое молчание, а когда Глен заговорил вновь, Миа поняла, что он плачет. Она видела его плачущим лишь один раз в жизни, когда они путешествовали по Риму и попали в Пиету.

— Я все время твержу себе, что она все тот же человек, сам не могу в это поверить. Солнышко пропало. Мое неуемное, смешливое, лучистое Солнышко. Они изуродовали ее, когда изуродовали ее тело.

— Глен, — в голосе Лауры слышалось отчаяние, — ради всего святого, она же еще поправляется. Ты не можешь ожидать от нее, что она мгновенно выздоровеет. Однако с каждым днем она чуть-чуть больше становится похожей на себя прежнюю, разве ты не видишь?