Инъекция безумия - Диана Мэй

пелену, у дальнего пролома в стене, где когда-то были окна, стоял силуэт. Неподвижный. Слишком прямой. Как статуя. Спиной ко мне. Его поза... была до боли знакомой. Это былон.Мой Элай.

На нём была всё та же тонкая чёрная ветровка, что и в тире, но теперь она висела клочьями, прожжённая в нескольких местах, будто её изжевали огнём. Его поза не выражала ни напряжения, ни готовности к действию — только пугающую, неестественную статичность, словно он застыл между мгновениями.

Я протёрла глаза, пытаясь стереть дымную пелену — не мираж ли это? Но он не исчез. Если он был здесь — значит, я жива. Страх сковывал тело ледяными цепями, но надежда — острая, как лезвие бритвы — резала его оковы, гнала вперёд.

— Элай! – сорвался с губ крик, рвущий горло.

Тишина поглотила зов. Я сделала шаг — и ноги подкосились, будто налитые свинцом. Упав, я поползла к нему, цепляясь пальцами за скользкий, закопчённый паркет.

— Элай, это я! Лэйн! – голос звучал хрипло, отчаянно.

Тишина давила. Лишь скрежет ногтей по полу да бешеный стук собственного сердца оглушали меня. Он не шевелился. Не дышал. Когда я оказалась вплотную, различались детали: рваные края рубашки, странная тёмная влага, сочившаяся вдоль позвоночника, впитывающаяся в ткань капля за каплей...

Я добралась. Собрав последние силы, поднялась.

— Элай… — шёпот сорвался с губ, когда я протягивала дрожащую руку. — Спасибо… что нашёл…

Пальцы коснулись плеча. Холод. Ледяной, пронизывающий до костей, будто прикасалась не к человеку, а к могильной плите. И липкость — густая, противная, въедающаяся в кожу.

Он не реагировал. Тогда я, стиснув зубы, впилась пальцами в его плечо и резко повернула к себе.

И мир рухнул.

То же лицо. Но глаза... Нет, не глаза. Широкая чёрная повязка из грубой ткани туго стягивала его глаза. Она была промокшей насквозь тёмно-бордовой, почти чёрной кровью. Она сочилась из-под краев, стекая густыми каплями по его мёртвенно-бледным щекам, по шее.

А сама шея...

На ней зияла ужасная, глубокая рваная рана — будто горло перерезали не ножом, а клыками дикого зверя. Кровь запеклась коркой, но свежая алая струйка всё ещё пульсировала из глубины, будто его сердце упрямо продолжало биться вопреки смерти.

И грудь...

Рубашка была разорвана, обнажая ещё несколько таких же зияющих ран, из которых сочилась тёмная, почти чёрная масса. Он весь был в крови — старой, бурой, и свежей, ярко-алой.

— Э...Элай... — выдохнула я, чувствуя, как ноги подкашиваются.

Ужас сковал всё тело. Это был не просто раненый Элай. Это... труп. Оживший? Или моё сознание рисовало самое страшное?

И тогда он среагировал.

Его голова резко дёрнулась в мою сторону. Несмотря на плотную, пропитанную кровью повязку, я ощутила, как под ней открылись глаза. Невидимые, но осязаемые. Их взгляд — ледяной и пустой, как у мёртвой рыбы, выброшенной на берег — упёрся в меня.

Затем он резко вытянул руку, дрожащим пальцем указав на что-то позади меня. Я обернулась.

Белая дверь.

Абсолютно белая, с едва заметной подсветкой по краям. Чистая, нетронутая, словно вставшая сюда из другого мира.

Я перевела взгляд обратно на него.

— Это дверь ведёт наружу? Домой? — голос дрожал.

Он едва заметно кивнул.

В груди вспыхнула дикая, нервная надежда. Выход. Есть выход! Мы сможем выбраться!

— Тогда что мы стоим? Пошли!

Я схватила его руку — холодную, как мрамор в зимнюю ночь, — и вздрогнула от отсутствия в ней хоть капли тепла. Но он не сдвинулся с места.

— Что такое? Пошли, нам нужно вернуться!

Его губы — бледные, потрескавшиеся — дрогнули.

Из них вырвался хриплый, едва слышный шёпот, больше похожий на предсмертный стон:

— Ме...ня...нет.

Эти слова повисли в пространстве, как похоронный звон. Внезапное осознание ударило с леденящей ясностью — передо мной лишь пустая оболочка, бледная тень того, кто когда-то был моим Элаем. Его больше не существовало ни здесь, ни где-либо ещё. Но сердце яростно отказывалось принимать эту правду.

— НЕТ! ЭЛАЙ!

Мой крик разорвал мёртвую тишину зала.

— Я без тебя никуда не уйду! Ты же обещал... не умирать... Не оставлять меня...

Я вновь взглянула на него — на его мёртвенный взгляд сквозь кровавую повязку, на раны, из которых теперь хлестала кровь. Вид этого кошмара вырвал из меня пронзительный вопль, и...

* * *

...и я проснулась. Резко, с хриплым всхлипом, будто вынырнула из ледяной бездны. Сердце колотилось, как пойманная птица в клетке грудной клетки, пот стекал по вискам солёными ручьями. Жёсткая койка, полумрак медпункта — реальность медленно проступала сквозь пелену кошмара. Не Весперов Холм. Не тот проклятый коридор. Но страх остался — живой, острый, впившийся в рёбра как осколок разбитого зеркала.

Элай...

Кошмар. Слишком ясный. Слишком... правдивый. Я зажмурилась, но кровавая повязка и зияющие раны продолжали плясать перед глазами.

И тогда — прозрение.

Воспоминание ударило, как током: кабинет Леона. Пистолет в его руке. Направленный на Элая. Выстрел? Не помню. Неужели... смерть Элая не кошмар, а реальность…

Я собиралась вскочить, но вдруг услышала шаги. Твёрдые, мерные, узнаваемые. Леон.

Тело напряглось само собой. Я замерла, притворившись спящей, дыша ровно и поверхностно, как учили на тренировках.

Он вошёл бесшумно, даже дверь не скрипнула. Его присутствие налило комнату свинцовой тяжестью. Он не подошёл сразу — остановился у окна, сливаясь с ночью за стеклом.

И это хорошо. Ведь если бы у меня сейчас было оружие... Пистолет. Нож. Что угодно. Я бы не колебалась ни секунды. Но приходилось лежать, копя ярость, представляя момент, когда смогу посмотреть в его глаза в последний миг... и наслаждаться его болью, которую причинил мне. Не прощу… Никогда!

Он молчал. Казалось, вечность. Потом заговорил.

— Знаешь... — его голос, неожиданно лишённый привычной стали, заставил меня внутренне вздрогнуть. Он говорил не мне, скорее, в пустоту, в ночь за стеклом. — Когда Элай сказал о твоей клинической смерти... в том особняке... Я сразу вспомнил.

Пауза. Только его тяжёлое дыхание нарушало тишину.

— Мой сын... Алекс. — Голос Леона прозвучал непривычно хрупко, будто ломался о камень где-то внутри. — Он умер... у меня на руках. Пуля. В грудь. — Пауза повисла густой и тяжёлой. Когда он заговорил снова, слова шли через силу, сдавленные комом в горле: — Крови... Боже, как много крови... Он хрипел, задыхался... а я... — Голос его окончательно сорвался, превратившись в едва слышный хрип. — А в его глазах... я видел только один