В СТРАНЕ ВУЛКАНОВ. Путевые заметки на Яве 1893 года - Ольга Щербатова

За неимением, вероятно, коляски нас снабдили каким-то допотопным ящикообразным крытым экипажем, имевшим три большие отверстия (трудно назвать их окнами) с боков и спереди. Сильная жара чувствовалась еще более в нашем рыдване, где мы со всеми своими мешками и свертками с трудом уместились. Не имея возможности поесть с самого отъезда из Гарута, мы порядочно проголодались и намеревались закусить взятой с собою провизией во время перепряжки в пасанграхане Манонджаи, первой остановке после Тасикмалаи. Но, приехав туда, нас подвезли к дому ассистент-резидента, объяснившего, что по всей дороге существует только один пасанграхан в Банджаре, где нам приготовлен ночлег. Ввиду этого, волей-неволей, пришлось подчиниться необходимости и заглушить в себе чувство голода еще на несколько часов.

Шоссе, по которому мы ехали, было так красиво, что походило более на хорошо содержимую дорогу в парке, чем на почтовый тракт; четыре ряда чудных тиковых деревьев (Тесопа grandis), росших вперемежку с различными фикусами и мимозами, образовывали такую тенистую прекрасную аллею, какую нам и в садах не часто приходилось видеть. Характер местности тоже изменился после Манонджаи; вся эта часть Преангерской резиденции, местами гористая, но преимущественно низменная, отчасти даже болотистая, отличается особенным богатством своей флоры. Сегодня впервые мы увидали сплошные леса тиковых деревьев, имеющих неимоверно высокую крону, достигающую нередко полутораста футов вышины, и типичные, огромные, темные листья. Эти леса сменялись другими, состоящими из самых разнородных представителей тропической растительности: канари, нангка (Artocarpus integrifolia), хлебное дерево (Artocarpus incisa), суриан (Cedrela serrullata); ага-ага (Pteurocarpus indicus), варингин, Fagraea fragrans, Jacaranda mimosaefolia, пальмы: кокосовые, Arenga saccharifolia, ливистония, латания, фиговые деревья, масса разновидностей плантанов и бананов, папоротники древесные и другие, множество эпифитов, орхидей, мхов, вьющихся и цепких растений, лиан, раттанов и пр., пр. При чтении список кажется нескончаемым, но он далеко не истощает всех растений, входящих в состав здешних девственных лесов, перечисление и описание которых составили бы целую книгу. По временам джунгл был до того густ, что по обеим сторонам дороги возвышались точно лиственные стены всевозможных зеленых, красных и других цветов.

Столько было нового и столько было разнообразия, что во все время нашей поездки нам ни на минуту не было скучно: следить за постоянно сменяющимися картинами растительной жизни, различать во всем этом хаосе знакомые сорта и любоваться многими выдающимися экземплярами как по необыкновенной величине (стволы некоторых гигантов имели не менее 7–8 обхватов), так и по исключительной красоте — все это составляло непрерывное развлечение и коротало длинные часы езды.

Новую черту сегодняшнего пейзажа составляли травянистые бугры и пологие скаты, которые с живыми изгородями вдоль дорог и аллеями напоминали собою английские downs[179]. По пути часто встречались деревни, тонувшие в зелени пальм и хлебных деревьев, в садах которых цвели розаны, хибискусы[180], бугайнвиллеи и росли роскошные, разнолиственные кротоны иакалифы с кроваво-красными листьями. За деревнями тянулись рисовые поля в различных периодах спелости, а за ними снова шли леса. Вдали показывались холмы и горы; вообще край сегодня был большею частью гористый, перерезанный ложбинами, с крутыми по дороге спусками и подъемами: то мы переезжали реку, то спускались в овраг; нередко быстрые потоки с шумом неслись мимо дороги или живописные водопады обрамлялись пальмами и папоротниками.

И так целый день одна тропическая картина за другой развертывалась пред нашими глазами в бесконечном разнообразии и с трудно описываемой красотой. Над всем этим пейзажем парило горячее полуденное солнце, пробивавшееся даже через густую листву деревьев, под тенью которых мы все время ехали, так что жара давала себя порядочно чувствовать. Синее небо не затянулось еще обычными облаками, заволакивавшими почти ежедневно горизонт около трех-четырех часов дня и сопровождавшимися настоящими тропическими ливнями, до того сильными, что в несколько секунд по дорогам образуются глубокие ручьи. Отличаясь необыкновенною порывистостью, дожди на Яве зато длятся недолго: не более двух или трех часов посреди дня, утра же и вечера всегда ясные.

Мы сменили лошадей три раза в течение дня; взамен почтовых станций на Яве повсеместно устроены, во всю ширину дороги, длинные навесы, под которыми легко могут поместиться две или три упряжи, так что во время перепряжки путешественники защищены от солнца или дождя и имеют возможность, выйдя из экипажа, стоять или сидеть рядом в тени. С боков навесов у туземных лавочников на прилавках разложены различные местные питья, яства и плоды. По случаю нашего проезда навесы были украшены флагами, растениями и цветами и под ними расставлены ковры, кресла и столы. Вообще, благодаря любезности и предупредительности бандунгского резидента и распорядительности его подчиненного ассистент-резидента в Манонджае, через регентство которого пролегала наша дорога, всюду от Тасикмалаи до Калипучанга нас встречали местные власти и все было наготове: на станциях лошади были в сбруях; на горах дожидавшиеся буйволы и крестьяне, предводительствуемые своими лурахами, помогали втаскивать или задерживать экипаж; веданы в мундирах ждали нас на границах своих уездов, а пять или шесть мантри и лурахов все время сопровождали нас, меняясь у каждой деревни, в которых при нашем въезде играли туземные оркестры.

Мы ехали довольно скоро, несмотря на то, что все без исключения почтовые лошади на Яве прескверные, будучи до того норовисты, что они никогда не берут с места и при малейшем подъеме моментально останавливаются. В таких случаях саисы и прохожие являются на помощь, толкая и таща экипаж; подобные остановки повторялись через каждые двадцать-тридцать минут и так как всякий раз проходило несколько секунд прежде, чем удавалось сдвинуть упрямых лошадок, то много времени терялось даром. Зато, пущенные в ход, мы мчались во весь карьер до тех пор, пока какая-нибудь новая непредвиденная причина снова не задерживала нас.

Вся работа управления и пр. упряжью падала на неутомимых саисов; кучер же был вовсе бесполезен, даже, если четверка сбивалась в сторону дороги, он не в состоянии был справиться с ней и ему приходилось прибегать к помощи тисов, которые то и дело соскакивали со своих сидений позади экипажа и подгоняли или поворачивали лошадей, тянули за постромки или колеса и, таким образом, всю станцию, т. е. 13–15 верст, бежали рядом; даже когда они сидели сзади, они не отдыхали, а хлопали бичами, прикрикивали на лошадей или приказывали встречным посторониться.

Мы приехали в пасанграхан Банджара в половине второго, сделав 40 ½ верст в три с половиною часа. Здесь встреча была еще торжественнее предыдущих: на площади играла музыка и толпились разряженные жители, везде развевались флаги, а веранды дома были увешаны гирляндами зелени. Внутри на столах красовались букеты цветов, мягкие ковры покрывали полы и удобная мебель наполняла комнаты, устроенные со всевозможным комфортом и роскошью, гораздо большими даже, чем в гостиницах. Присланный сюда г-ном де Коком яванец-метрдотель в красной, шитой золотом ливрее помог нам высадиться у подъезда пасанграхана, тогда как другой туземец при переходе из экипажа в дом держал над моей головой великолепный малайский зонтик. Местный ведана тоже дожидался нас, почтительно присев поодаль на корточках.

Оказалось, что всему, как туг, так и в Калипучанге, мы обязаны гну де Коку, выславшему свою прислугу, мебель, белье и пр. К тому же мы только сегодня узнали, что наше путешествие из Гарута в Чилачап совершается на счет правительства, взявшегося снабдить нас необходимыми почтовыми лошадьми, экипажами, прислугой, столом, катером и пр., так что, когда мы перед отъездом спросили у здешнего распорядителя, сколько следует заплатить, он весьма удивленно посмотрел на нас, не понимая, о чем идет речь.

Банджарский пасанграхан, как и все прочие на Яве, состоял из четырех просторных спален, выходивших дверьми в высокую, большую комнату, занимавшую всю средину здания; спереди широкий, крытый балкон служил гостиной. Снаружи дом быль обсажен красивым опрятным садом с пальмами, лиственными деревьями, кротонами и цветами, а за ним начинался обычный алун-алун[181] с варингинами.

Мы сначала выпили чаю, в ожидании завтрака, не заставившего себя долго ждать, и за который мы принялись с величайшим удовольствием, быв натощак с шести часов утра. Утолив свой голод, мы пробовали было пуститься в разговор с сидевшим тут же на полу веданой. С отъездом Кромози нам приходится рассчитывать только на самих себя в сношениях с окружающими туземцами, не говорившими ни на каком другом языке, кроме малайского. Усердное изучение последнего дает мне теперь возможность немного на нем изъясняться и понимать кое-что из сказанного.