Слова в снегу: Книга о русских писателях - Алексей Поликовский

«Дома мой сын (семи лет), слыша разговоры о драках, нападениях, арестах, разволновался. “Что случилось, папа? В городе буржуи, фашисты?” Он уже знал, что на коммунистов может нападать на улицах только буржуазная или фашистская полиция»[285]. Устами детей глаголет истина? Но эту истину ещё долго, очень долго не поймут миллионы людей.

Группа красных профессоров написала программу возрождения страны. Они задавались вопросом, не является ли всё происходящее огромной провокацией, а генсек – новым Азефом. Ну и куда отправятся задающие такие вопросы, где очутятся те, кто думают и говорят? Тюремные дворы – «последние прибежища свободного социалистического мышления в СССР». Но тюремные дворы ещё не конец пути, конец – это «место казней, несомненно, подвал, забетонированный, тщательно вымытый, рационализированный, куда столько людей спускались, осознавая, что настал конец всему: вере, делу, жизни, разуму…»[286] А потом яма для тел, «ужасные испарения, поднимающиеся со дна ямы».

Голод, который Виктор Серж узнал в детстве в Бельгии, вернулся к нему в ссылке в Оренбурге, где он варил себе и сыну суп из щавеля и яйца. Одного яйца хватало на два дня. К этому прилагался кусочек чёрного хлеба. Хлеб сушил на сухари и охранял, чтобы не украли голодные уличные мальчишки. Если он шёл с хлебом по улицам, они прыгали вокруг него и норовили оторвать кусок. Если он уходил из дома, залезали через чердак и съедали хлеб. Дикая, невозможная нищета вокруг, оборванные люди с исхудалыми лицами, вши. «…Берегитесь, это вши тифозные, их сюда навезли из деревень, из тюрем, из поездов, из азиатских лачуг; и, знаете, их и с земли можно набрать, – немало тут завшивленных, которые их на ходу роняют, – паршивая бестия тоже ищет корма, вползёт вам на ноги, полезет выше, в тепло; тоже хитрая тварь! Нет, вы вправду верите, что настанет такой день, когда не будет больше вшей? Когда наступит, значит, настоящий социализм и каждому дадут и сахара, и масла? А, может быть, для общего счастья и вши тогда будут сладкие, надушенные, ласковые?»[287]

Его жена сошла с ума и, прочитав несколько статей в энциклопедиях, сама диагностировала у себя безумие.

А что, если всё это – безумие? Что, если вождь безумен, и тесный его мозг захвачен химерами, и безумие плещет в криках заражённых им масс, в воплях громкоговорителей, призывающих раздавить гадину и расстрелять подсудимых, которые спокойными голосами ровно и последовательно рассказывают о своих злодействах, в речах прокуроров, в маниакальной деятельности органов, раскрывающих заговор за заговором, безумие в каждом газетном листе и в беспрерывных убийствах, безумие в назревающей войне, которая будет сгущением чёрного и самого безумного безумия?

Страшное открытие делает «маленький съёжившийся человечек» – скромный бухгалтер, помощник начальника отдела из треста готовой одежды, в романе «Дело Тулаева»: «Ответственность лежит на том, кто лжёт в лицо всего народа – как будто бьёт его по лицу».

Во Франции о нём писали как о русско-французском левом – узнике Советов. За него боролись французский «Комитет за возвращение Виктора Сержа на родину» и бельгийский премьер-министр социалист Вандервельде. Это стало причиной того, что в 1936 году его отпустили на Запад, который несколько лет назад он пытался раскачать и уничтожить как агент Коминтерна. Из Оренбурга – в Париж. Но это не значит, что в ГПУ о нём забыли, нет, теперь поставлена задача его скомпрометировать. Секретные службы Франции и Бельгии передавали друг другу полученные из Москвы сообщения о том, что он является террористом, посланным для организации убийства короля Леопольда; французская левая пресса, находившаяся на содержании Москвы и наполненная агентами влияния, травила его как предателя отечества рабочих, строящего социализм под мудрым руководством Сталина. В левой Франции его книги – книги левого чуть ли не с детства, левого по составу крови и складу души – убирали с прилавков как лживые. Редакции отказывались с ним сотрудничать: как можно, ведь он говорит, что в переродившемся СССР людей расстреливают. Но это же буржуазная пропаганда. Без работы, без гонораров, с сыном на руках и нулём в карманах. Ну что ж, он пошёл работать корректором в типографию.

Он и тут говорил, что думал. Зная коммунистов изнутри и на собственной шкуре, протестовал против союза французских социалистов с «тоталитарной рабочей партией, руководимой и финансируемой зарубежным правительством, пользующимся неограниченной властью»[288]. Говорил, что это «лжеединство» приведёт к авантюрам и преступлениям.

Люди, которых он знал, с которыми дружил, исчезали. Старые большевики и троцкисты, которых он оставил в ссылке в Оренбурге, все были расстреляны. Первая жена Троцкого, на квартире которой в Ленинграде собирались оппозиционеры, была расстреляна. Андреас Нин, испанский анархист, с которым он был знаком в Москве, похищен в Испании агентами НКВД и убит. Решивший не возвращаться в СССР агент НКВД Кривицкий, с которым он однажды имел разговор, застрелился в Нью-Йорке. Обезглавленный труп троцкиста Рудольфа Клемента выловили в Сене, а из Испании продолжали приходить от него сфальсифицированные письма. Голландец Снивлит, считавший сталинизм разновидностью фашизма, погиб (был расстрелян) позже, когда немцы оккупировали Голландию. И ещё десятки имён тех, кого он знал в годы революции, Коминтерна, жизни в СССР, жизни во Франции – убиты, убиты, убиты.

Когда летом 1940 Франция рухнет за месяц, он вольётся в поток беженцев, истекающий из Парижа, заливающий все шоссе, захватывающий все поезда.

«На лицах, которые в прошлом, в Москве, Вене, Берлине, Париже я видел энергичными, замечаю истерические подёргивания. Подумайте только: четвёртая эмиграция, седьмое бегство за двадцать лет!»[289] Но он спокоен. «Из своих пятидесяти с небольшим лет десять я так или иначе провёл в неволе… У меня никогда не было имущества, почти никогда я не жил в безопасности. Не раз терял всё, что было мне дорого: книги, личные бумаги и другие вещи. В Брюсселе, Париже, Барселоне, Берлине, Ленинграде, на советской границе, ещё раз в Париже я оставил почти всё, точнее – у меня всё отняли. Это сделало меня равнодушным к материальной стороне жизни, приучило никогда не отчаиваться»[290].

Дружба друзей, солидарность левых, взаимопомощь анархистов – существуют. С помощью левых, в том числе ему лично незнакомых, он получает мексиканскую визу. Из Марселя через Доминиканскую Республику и Кубу добирается до Мексики – последней страны своей решительной, отчаянной, бесстрашной жизни. Как это далеко от России, которую он всегда считал и чувствовал своей родиной, как это бесконечно далеко от централов и концлагерей, где его друзья проводят голодовки и один за другим предстают на десять минут перед Особыми совещаниями, отправляющими их на расстрел и в общие могилы, о которых не останется и следа через двадцать… тридцать… пятьдесят лет. «Приговор приведён в исполнение в тот же день».

Какой ужас, какая тьма. Но даже в этой тьме он верит, что «механика мира раскрыта» и ход истории определяется «научной бесчеловечностью», а это значит, что путь истории предопределён, что социализм соединится с демократией и миллионы людей обретут жизнь без эксплуатации, угнетения, террора, лжи. Это – вера, выдающая себя за научное знание. Профессор Лытаев из его книги[291], в замерзающем революционном Петрограде в шапке и шубе читавший лекции двенадцати студентам, «улыбался, думая о мифах, ведущих людей через историю». И был взят в заложники и расстрелян.

«В русской революции я сразу же распознал глубинные зародыши скверны, такие, как нетерпимость и склонность преследовать инакомыслящих. Они проистекали от чувства обладания абсолютной истиной в сочетании с теоретической негибкостью»[292].

«Революционеры, стремившиеся создать новое общество, “широчайшую демократию трудящихся”, мы собственными руками, не отдавая себе отчёта, выстроили самую ужасающую государственную машину, которую только можно вообразить»[293]. В другом месте он назвал её «колоссальной адской машиной улучшенной модификации».

Так что же, всё сначала? «При одном единственном условии, ставшем категорическим императивом: всегда неуклонно защищать человека против систем, настроенных на уничижение личности»[294].

Много лет назад я случайно обнаружил в одном обычном жилом доме, за массивной чёрной стальной дверью, подвал, уставленный стеллажами с книгами. Там было много книг о революции, анархизме, истории левого движения и его героях.