Слова в снегу: Книга о русских писателях - Алексей Поликовский

так же громко и широко, как банда Баадера в шестидесятые. Она так же пугала, гремела и наводила ужас – но только убивала больше. Они угоняли автомобили и грабили банки. Один из банды был его друг детства, и когда в Париже, спасаясь от облавы, тот пришёл к нему и попросился переночевать, отказать было нельзя. Уходя, друг забыл револьвер, а может, умышленно оставил в квартире, где Серж жил со своей воинственной подругой, носившей вымышленное имя Риретта Майтрежан, анархофеминисткой, отрицавшей брак как форму рабства женщины и выступавшей за свободную любовь. Туда пришла полиция.

Из полицейской карточки 1912 года, заполненной при аресте, мы знаем его полное имя – Виктор-Наполеон Кибальчич. Вероятно, носить имя императора казалось ему выспренным и неуместным, он никогда его не использовал, подписывая свои статьи в анархистском еженедельнике L’Anarchie. После 1917 года взял псевдоним Виктор Серж – и жил с ним всю жизнь.

За револьвер, найденный при обыске, и за убежище, предоставленное на ночь, он получил пять лет тюрьмы.

Анархисты не сдавались. Сам Бонно, запершись в окружённом полицией доме, отстреливался, пока к дому не подвезли пулемёты и не взорвали стену динамитом. Он был убит десятью пулями. Других казнили на гильотине, включая друга детства.

К пяти годам первого срока он добавил полтора года второго – за одобрение австрийца Адлера, который в разгар мировой войны в ресторане венской гостиницы четыре раза выстрелил в голову министра-президента фон Штюргка со словами: «Долой абсолютизм, да здравствует мир!»

После такой молодости удивительно ли, что молодой русский европеец, сын народовольца и эмигранта, сидящий во французской тюрьме, с восторгом встретил новость о революции в России? Его обменяли туда на взятых в заложники французских офицеров.

О восторг свободы и революции. «Нас ожидает страна, где воля, прозорливость и беззаветное человеколюбие начинают строить новую жизнь»[259]. Так он думал на корабле, который в сопровождении английского миноносца вёз его в Россию. Для него «идеи революции и свободы были неразделимы». По вымершему и замерзающему Петрограду он ходил в белой папахе и «невзрачном пальтеце западного безработного», в кармане которого лежал мандат республики, предписывавший революционным властям оказывать ему содействие в выполнении обязанностей; он жил в отеле «Астория» с красными коврами в коридорах и золотыми номерами на дубовых дверях, который называл «отелем диктаторов», потому что там жила вся большевистская верхушка, включая председателя совнаркома Северной коммуны Зиновьева и председателя ЧК Бакаева; в вестибюле на стойке стоял пулемёт, а в номенклатурной столовой подавали мясной суп и конину – роскошь в голодающем городе.

Голодающем, умирающем городе, где над дворцами неподвижно висел серый туман небытия, в чуланах громоздились кучи застывших нечистот, в выбитые окна тянулись ржавые трубы буржуек, а на полу вокзала копошились люди, жившие тут в ожидании поездов, которые не приходили. Чумные лежали бок о бок с холерными, и рядом с ними ползали дети с зеленоватыми струпьями на головах. На улицах банды подростков, опустошающие кружки в церквях, убивали кошек, чтобы есть их.

Он ходил на обыски и участвовал в облавах. Однажды с винтовкой в руках в три утра бегал по крышам за людьми, отстреливавшимися из револьверов из-за печных труб.

В революцию Виктор Серж верил с истовой силой фанатика. Как и тысячи ему подобных, верил в то, что марксизм последнее окончательное учение, объясняющее жизнь всю, до конца; а революция это социальный Апокалипсис, последний бой против старого мира, который ни за что нельзя проиграть во имя будущих поколений. «Если нужно погасить солнце, погасим!» «Надо бросить в огонь все последние силы, вплоть до хилых семнадцатилетних мальчишек, все, кроме мозгов. Несколько думающих голов под охраной пулемёта, а всё остальное – в огонь! Вот моя теория!»[260] Так говорил ему в 1919 году его друг Ионов, которому через двадцать лет предстояло умереть в концлагере. Советском.

Если не красный террор, то белый террор. «Содрогание казней» со всех сторон. Тогда лучше красный. Другого пути он не видел, только дисциплина и террор во имя будущего счастья людей. А вот что видел – жестокость, голод, селёдка по купонам, чай из обрезков моркови, хаос, бюрократия, повальное воровство, запрет свободной прессы, диктатура. Когда он сказал в январе 1919 года министру Северной коммуны Шкловскому, что во Франции большевизм считают бандитизмом, тот усмехнулся: «Не без того».

Он решил для себя, что будет с революцией до её победы, а потом изнутри будет очищать её от грязи и жестокости, которые называл «скверной».

Но скверна была повсюду, с самого начала, с первых дней творения нового мира. Скверна расширялась, расползалась, восходила, захватывала позиции в ЧК. «Только подозрительные, ожесточённые, твёрдые, садистские характеры охотно и рьяно отдавались подобной работе»[261]. «Я считаю создание ЧК одной из тяжелейших, немыслимых ошибок, совершённых большевистскими лидерами в 1918 году, когда происки врагов, блокада и иностранная интервенция заставили их потерять голову. Совершенно очевидно, что революционные трибуналы, работая гласно, а в некоторых случаях и при закрытых дверях, с допущением защиты, были бы столь же эффективны при гораздо меньшем количестве злоупотреблений и произвола»[262]. То есть он предлагает скрестить ужа и ежа, террор и гласность, и сам не понимает смехотворную слабость такого рецепта.

Всё шло не так, как должно было идти. «В оплывших окопах я видел исхудалых и жалких бойцов, уже ни на что не способных. Начались холодные осенние дожди, война томительно затягивалась для этих бедолаг, без надежды, без побед, без обуви, без провианта, и для многих шёл уже шестой год войны, а ведь они делали революцию ради мира!»[263] А кто же пообещал им мир, а дал войну под лозунгом «превращения империалистической войны в гражданскую»? Но прямо ответить на этот вопрос для него время ещё не пришло.

Чекист Чудин, по просьбе женщины, которую любил, ходатайствовал об освобождении спекулянтов. Расстреляли самого Чудина, женщину, чьё имя не сохранилось в истории, и спекулянтов, о которых не сохранилось даже, сколько их было. Вот так, можно расстреливать людей десятками, сотнями, тысячами, и не сохраняются не только имена, но и точное число расстрелянных. Но он старался удержать и сохранить имена. В своих «Воспоминаниях революционера» он говорит о «казни без суда братьев Хинглейзе». Никто теперь не помнит ни братьев, ни причин казни. Имена Войто Элоранты и Эльвиры Вильман – финских коммунистов, расстрелянных советскими коммунистами на заре социализма – сегодня тоже никому ничего не говорят. Так же как имя Георгия Бутова, начальника канцелярии Троцкого во время Гражданской войны, арестованного в 1928 году и умершего после голодовки, которая продолжалась то ли 30, то ли 54 дня. И имя Константина Антонова, советского дипломата, помогавшего Виктору Сержу получить бельгийскую визу и расстрелянного в Москве – забыто.

Всех их он знал, а теперь их не было. Люди переставали быть. Как это, как это? «Биология небытия! Я терял рассудок. Открывал словари и читал статьи “Смерть”»[264].

«Сам я, чтобы обогреть дорогую мне семью, с истинным удовлетворением сжёг “Свод законов Российской Империи“. Питались небольшим количеством овса и полусгнившей кониной, в кругу семьи делили кусок сахара на микроскопические части, и каждый съеденный вне очереди кусочек вызывал драму»[265]. А была ещё старуха из бывших, на улице гревшая руки в муфте, к которой прикреплено блюдечко с тремя кусочками сахара. Весь её драгоценный товар.

Зашёл куда-то, бродил где-то и «в конце концов, я обнаружил там человеческие тела, сложенные как поленья».

«Дров мы наломали. Это мы умеем», – сказал Ленин приехавшему из Берлина лечить его доктору Гольденбергу. Обратим внимание на эту подробность – выписывать для себя лучших врачей и лечиться на Западе советская номенклатура начала с самого начала своей власти. «Я жру за столом Исполкома, а потом иду кормить их красивыми речами! “Нужно держаться, товарищи, держаться, держаться!”»[266] (говорит революционер Керк в «Завоёванном городе»). А люди, а все остальные? А люди – они дрова. Их надо «бросить в огонь», чтобы сгорели во имя сияющего будущего, которое совсем скоро окажется несбыточным бредом и мёртвой догмой, окостенеет и превратится в обычное тоталитарное свинство. Но признать этого нельзя.

Сомнения начинаются и крепнут. «Без возвращения к демократии революция погибла, но как к ней вернуться?»[267] Внезапно его постигает