Донбасский меридиан - Владимир Георгиевич Нестеренко

Рота штурмовиков с мощной огневой поддержкой выдавливала на запад из небольшого шахтёрского посёлка противника с трёх сторон. Перед посёлком с востока возвышался копёр шахты и мёртвые остроконечные терриконы породы с разбитыми транспортёрами. Южный склон одного из них дымился, едкий угарный запах приносили порывы ветра. Четверо разведчиков, хорошо экипированных, со стороны похожих на роботов, обошли с севера серую гору террикона, и перед ними открылись улицы, утопающие в садах. В них наливались соком яблоки, груши. Густо чернела на ветках узловатая россыпь слив. Был и виноград с орехами, но пока зелёные, и солдаты их не трогали, охотно брали сливы и ранние яблоки в брошенных и обезлюдевших садах. Для сибиряка Семёна такое изобилие было в диковинку, хотя отец имел дачу и там тоже плодоносили фрукты, но они в подмётки не годились здешним сочным и крупным, особенно сливы. Большинство огородов пустовало, зарастая бурьяном. Либо усадьбы остались без хозяев – погибли от рук нацистов, либо брошены, чаще всего молодыми семьями, ставшими беженцами. Сила вечности – земля не должна пустовать, диктовала свою власть старикам, оставшимся в посёлках, и они ходили за посаженным картофелем, помидорами, огурцами, капустой и всей той огородной зеленью, какая испокон веку возделывалась на грядках. Встречались заботливо возделанные огороды, но разбитые снарядами и минами, изрытые воронками, на краю которых упорно не сдавались и росли кабачки или баклажаны, лук или чеснок, морковь или свекла. Чаще всего огородные посадки были истоптаны, истерзаны гусеницами и колесами бронированных машин, усыпаны гильзами от снарядов или пулемётов, словно желудями в дубраве. Нередко прямо перед домом, заботливо ухоженном шахтёром и его женой, дыбилась разбитая долговременная огневая точка, стояло разбитое орудие от прямого попадания высокоточного снаряда, прилетевшего с востока.

Эта типичная картина повторилась и в этом посёлке, куда осторожно входили разведчики. С террикона хорошо открывалась его панорама: был он в основном одноэтажный, особняки утопали в садах, и только в центре его возвышалось несколько двухэтажек, скорее всего административные здания, школа и детский сад. От северной окраины поселка тянулся на запад густой колок с гравийной дорогой вдоль его. Вот туда и направились разведчики, чтобы незаметно просочиться к западной окраине. Стихнувший было обстрел городка со стороны отступившего противника возобновился. Едва разведчики скрылись в лесу, как по нему ударил крупный калибр. Раскат взрыва снаряда ещё звенел в ушах, а его перекрыл детский крик боли, раздирающий душу. Всего в нескольких метрах от Семёна. Он бросился на крик через густую поросль орешника и увидел группу женщин с детьми и стариков. Десять человек. Глаз намётан. Чуть в стороне воронка от снаряда. Пожилая бледная женщина, чья-то бабушка, сидела на земле возле берёзы с девочкой на руках. Её блузка и брюки обагрены кровью, а у девочки с запрокинутой головкой – окровавленная левая ножка в сандалике. Это она кричала, теперь, как понял Семён, от болевого шока потеряла сознание и умолкла. На лице бабушки страх ужаса и беспомощности. Девочка маленькая, кроха в цветастом сарафанчике.

Семён выхватил из своего запаса ампулу с обезболивающим, руки у него задрожали от жалости к ребёнку. В голове пульсировало: «Кроха, такая кроха, бедняжка! За что?» Он резко всадил в ножку девочки иглу, отжал содержимое шприца, при этом бабушка отшатнулась к стволу дерева в новом испуге. Камуфляж, каска, бронежилет на солдате почти такие же, как у нацистов: «Нашли, сейчас расправятся! Они безжалостные и мстительные».

– Мы русские, – бросил Семён, угадав причину смятения бабушки, и стал перетягивать жгутом ножку раненой, чтобы остановить пульсирующую кровь из рваной осколочной раны. Он видел, что ножка у девочки перебита. Семён нащупал пульс, стал отсчитывать слабые толчки. Крики и плач женщин больно бороздили душу, мешали сосредоточиться.

Подошёл командир отделения прапорщик Бусин, спросил:

– Жива?

– Да, болевой шок, сейчас очнётся. – Семён кивнул на отброшенный шприц.

– Бабушка ранена?

– Нет, это кровь моей внучки. Лучше бы меня полоснуло, а не Анечку. – Глаза бабушки наполнились слезами, а сеть скорбных морщин на бледном лице увеличилась.

– Кто ещё ранен? – командир посмотрел в сторону сгрудившихся женщин за спиной у пострадавших.

– Раненых, кажись, больше нет, а вот дед сражён осколком наповал, – раздался голос разведчика Андрея.

– Что будем делать с девочкой? – дрожащим голосом спросил Семён, его серые глаза потемнели, зрачки расплылись, словно от нестерпимой боли, – её надо к нашему хирургу. Дочка она моя, командир, дочка, понимаешь, кроха моя!

Разведчики знали, считай, всю подноготную о жизни каждого из отрывочных рассказов в часы отдыха на передовой, и сочувствовали бездетному Семёну, который не скрывал своего желания иметь сына или дочку. Пять лет с Галей живут душа в душу, а вот Бог дитя не даёт. Впрочем, признаться, оба не стремились, успеем. Теперь же, понюхав настоящего пороха, находясь под прицелом войны, мужик стал клясть себя за это легкомыслие, мол, случись с ним беда, а наследника не оставил. Как-то не по-христиански. У всех его напарников есть дети. У командира двое. Сын и дочь. Этакая классика! Ему бы не на войне быть, а воспитывать потомство. И воспитывал, но вот потребовалось пойти сюда, и пошёл. Обязывал, как и Семёна, не только контракт, но и долг воина.

По колку, гораздо левее, снова ударили тяжёлые взрывы. Качнулись деревья. И вместе с ним женский общий ах! Надрывный плач оборвался, словно люди остановились на краю пропасти и замерли, боясь свалиться. Семён закостеневшими глазами смотрел на Анечку, на перебитую ножку, ждал, когда она очнётся. Эта кроха может остаться без ноги. Девушка с протезом. Куда ни шло парень, а девушка, а потом взрослая женщина с протезом! Это никуда не годится. Надо спасать ножку.

Он вспомнил маленькую собачку с перебитой передней правой лапкой. Отец подобрал малышку и выходил. Назвал Найдой. Она подросла и стала резво бегать, волоча ножку. На трёх лапках. Такая забавная и симпатичная с ласковым собачьим взглядом. Он всегда покорял Семёна, и при встрече парень стал давать ей карамельку. Найда осторожно брала конфетку, садилась на задние лапки, не сразу проглатывала сладость, а разгрызала. Семёну это нравилось, он гладил её по головке, приговаривал: «Какая умница!»

У Анечки две ножки, одной может лишиться. Этого допустить нельзя. Семён рассказывал ребятам историю с Найдой. Они сочувствовали собачке, хвалили отца яркими эпитетами. Семён умоляюще смотрел на командира.

– Давай, Семён, девочку в санбат, – приказал командир, – до него четыре километра. Сдашь медикам и вернёшься. Даю тебе полтора часа.

– А бабушка? – спросил Семён. – Она же потянется за мной. Будет тормозить.

– Не буду, я выносливая. Только бы разрешили