Скептические эссе - Бертран Рассел

обнаружило в нем множество полезных свойств. Он делает молодежь более послушной – в этом есть как преимущества, так и недостатки. Улучшает манеры и снижает уровень преступности; облегчает сотрудничество в общественных целях; делает сообщество более восприимчивым к централизованному руководству. Без него демократия может существовать лишь номинально. Но демократия в понимании политиков – это форма правления, иными словами, способ заставить людей делать то, чего желают их предводители, внушив им, будто они сами этого хотят. Поэтому акценты в государственной системе образования сместились соответствующим образом. Она учит молодежь (насколько ей это удается) уважать существующие институты, избегать любой фундаментальной критики властей предержащих и относиться к иностранным государствам с подозрительностью и презрением. Она укрепляет национальную солидарность в ущерб как международному сотрудничеству, так и личностному развитию. Ущерб развитию индивида наносится путем чрезмерной опоры на надзор. Поощряются коллективные, а не индивидуальные эмоции, сурово подавляется несогласие с преобладающими убеждениями. Система стремится к единообразию, поскольку оно удобно для надзирателя – и не важно, что его можно добиться только умственной атрофией. Дурные последствия всего этого оказались столь масштабны, что есть повод серьезно поразмыслить над тем, принесло ли на сегодняшний день всеобщее образование миру больше пользы или вреда.

Позиция церкви касательно образования на практике не слишком отличается от позиции государства. Есть, однако, одно важное расхождение: церковь предпочла бы, чтобы миряне вовсе не получали образования, и обучает их лишь тогда, когда на этом настаивает государство. И государство, и церковь одинаково желают внушить народу убеждения, которые наверняка не выдержали бы непредвзятого исследования. Но идеи, продвигаемые государством, проще внушать населению, которое способно прочесть газету, тогда как религиозные идеи проще внушать абсолютно неграмотному населению. Государство и церковь не одобряют мышления, но церковь к тому же (хотя теперь украдкой) осуждает и учение. Это пройдет – уже проходит, так как церковные власти оттачивают мастерство учить, не стимулируя умственной деятельности, – мастерство, которым еще давным-давно в совершенстве владели иезуиты.

Школьному учителю в современном мире редко позволяется высказывать собственную точку зрения. Его назначают органы образовательной системы, а потом «вышвыривают», если выясняется, что он пытался кого-то образовывать. Помимо этого экономического мотива, учитель подвергается искушениям, в которых, вполне возможно, не отдает себе отчета. Он даже более непосредственно, чем государство и церковь, поддерживает дисциплину; по определению у него есть знания, которых нет у его учеников. Сложно следить за порядком на уроке, вовсе не прибегая к дисциплине и власти. Наказать ученика за то, что ему скучно, куда проще, чем разжечь в нем интерес. Более того, даже самый лучший учитель наверняка преувеличивает свою значимость и считает, что можно и нужно лепить из своих учеников таких людей, какими он желает их видеть. Литтон Стрейчи описывает, как доктор Арнолд шел по берегу озера Комо и размышлял о «моральном зле». Моральным злом он считал все, что ему хотелось изменить в своих мальчиках. Верой в то, что они полны этого зла, он оправдывал применение власти и видение себя правителем, долгом которого является скорее наказывать, чем любить. Такое отношение – в разные эпохи имевшее разные формулировки – естественно для любого школьного учителя, который полон энтузиазма, но не бережет себя от коварного влияния чувства собственной важности. И все-таки педагог – это определенно самая лучшая из сил, участвующих в образовании, и именно к нему или к ней нам следует в первую очередь обращать взор в поисках прогресса.

Однако учителю все же хочется выслужиться перед школой. Из-за этого он радеет о том, чтобы его мальчики отличились в спортивных соревнованиях и экзаменах на стипендию, в итоге начинает уделять основное внимание одаренным детям, а остальных забрасывает. Для рядовых учеников это кончается плачевно. Мальчику куда полезней самому играть в игру плохо, чем смотреть, как другие играют в нее хорошо. Мистер Герберт Уэллс в своей книге «Жизнь Сандерсона из Аундла» (Life of Sanderson of Oundle) рассказывает о по-настоящему замечательном учителе, решившем бороться со всем, что мешало обычным ученикам должным образом развивать свои способности. Став директором школы, он обнаружил, что в церковном хоре подавать голос дозволяется лишь нескольким избранным мальчикам; пению обучали только их, а остальные просто слушали. Сандерсон настоял на том, что петь должны все, независимо от наличия музыкальных способностей. Поступая так, он поднялся над предрассудком, естественным для школьного учителя, который больше интересуется похвалой, чем своими подопечными. Разумеется, если бы мы все расточали похвалы разумно, между этими мотивами не возникало бы конфликта: больше всего хвалили бы школу, где лучше всего пекутся об учениках. Но в нашем суматошном мире эффектные успехи всегда будут завоевывать славу, несоразмерную их истинной значимости, так что некоторые трения между этими двумя мотивами почти неизбежны.

Я подхожу теперь к обсуждению точки зрения родителя. Она может разниться в зависимости от его экономического статуса: желания обычного рабочего весьма отличаются от желаний человека, занимающегося квалифицированным трудом. Средний представитель рабочего класса хочет как можно скорее отправить детей в школу, чтобы дома не было такой суматохи; а потом как можно скорее их оттуда забрать, чтобы начать пользоваться их заработком. Когда недавно британское правительство решило сократить расходы на образование, оно предложило сделать нижней планкой школьного возраста шесть лет и не заставлять детей оставаться на скамье после тринадцати. Первое предложение вызвало такой общественный протест, что от него пришлось отказаться: возмущение обеспокоенных матерей (недавно получивших избирательные права) стало непреодолимым препятствием. Второе же, снижавшее возраст, в котором можно уйти из школы, оказалось не столь непопулярным. Кандидатов в парламент, выступающих за улучшение качества образования, единодушно награждали овациями на митингах, но на сборе голосов обнаруживалось, что несведущие в политике простые рабочие (а таких большинство) хотят, чтобы детям как можно скорее разрешили начать зарабатывать на жизнь. Исключение составляют в основном те, кто надеется, что образование поможет их чаду подняться по социальной лестнице.

Люди интеллектуального труда смотрят на дело совсем иначе. Их собственный доход обусловлен тем, что они лучше образованны, чем среднестатистический гражданин, и им хочется передать это преимущество своим детям. Ради этого они готовы идти на огромные жертвы. Но в нашем современном конкурентном обществе средний родитель желает своему ребенку не образования, качественного само по себе, а образования, которое лучше, чем у других. Этого можно добиться путем снижения общего уровня образования, и потому нельзя ожидать, что человек интеллектуального труда будет с воодушевлением добиваться возможности получения высшего образования для детей из рабочего класса. Если бы медицинское образование мог получить любой желающий вне зависимости от того, сколь бедны его родители, очевидно, что врачи зарабатывали бы меньше, чем сегодня, как из-за более высокой конкуренции, так и из-за улучшения общественного здоровья. То же самое относится к юридической сфере, государственной службе и так далее. Таким образом, подобный родитель не пожелает для основной массы населения тех же благ, которых желает собственным детям, разве только в нем исключительно силен гражданский дух.

Фундаментальным недостатком отцов в нашем полном конкуренции обществе является желание, чтобы дети приносили им почет. Оно уходит корнями в инстинкты, и искоренить его можно, лишь приложив сознательные усилия. Тот же изъян встречается, пусть в меньшей степени,