Десять мужчин - Александра Грэй

— Речь… о ком?

— Счета за электричество есть? Коммунальные услуги оплачиваете? — Он почесал затылок ручкой, на глазах теряя благодушие.

— Я недавно в Нью-Йорке.

Он вздохнул, с трудом оторвал заднюю часть от стула, прошел к кофейному автомату и, вернувшись, остановился рядом со мной, прихлебывая кофе из пластикового стаканчика.

— Беда в том, что с такими документами счет не откроешь. — Поставив стаканчик на стол, он поддернул брюки на коленях и тяжело опустился на свое место. — Назовите хоть номер страховки. Страховка-то наверняка имеется? — Кофеин ненадолго сработал, но бодрость вновь отказала моему собеседнику, когда он уразумел, что всех документов у меня — британский паспорт. — При всем нашем к вам уважении это не катит, — буркнул он, подталкивая паспорт по столу в мою сторону.

Сдвинув брови, я пыталась вникнуть в суть незнакомого выражения.

— Черт бы все побрал, — процедил он и залпом допил кофе, считая нашу встречу законченной.

— Мне нужен счет в банке, — сказала я, глядя ему в глаза.

Он опять вздохнул и потыкал указательным пальцем по клавишам, набирая мое имя.

— Никаких сведений. Нет сведений — нет счета.

Он уже был весь нацелен на «Нью-Йорк пост», но я сдаваться не собиралась. Блондинка, молодая, недурна собой, с тысячей долларов в новеньких банкнотах — комбинация, конечно, щекотливая, однако при некотором упорстве вполне способная убедить кого-нибудь нарушить правила.

— Пригласите начальство, пожалуйста.

— Детка, вы тут никого не одурачите.

— Пожалуйста.

Несговорчивое Брюшко исчезло за кулисами и через пару минут вернулось с женщиной в очках с золотой оправой и с новенькой папкой в правой руке. Спустя два часа и пятнадцать телефонных звонков я покинула банк обладательницей временной чековой книжки, карточки для получения наличных и удостоверения личности, любезно предоставленного Ситибанком. Теперь я наконец существовала.

Из-за моего акцента сокурсники тоже отнесли меня к «белой кости». Хуже того, к английской «белой кости». Студенты профессора Майа расселись вокруг овального стола: две чернокожие женщины (обе матери-одиночки, подрабатывающие в административном отделе колледжа, чтобы платить за учебу), несколько белых замужних женщин (у каждой имелись взрослые дети и «мерседес») и наш единственный мужчина, Кристиан Эйкр Пятый. Сидел он, раскачиваясь на задних ножках стула, а его розовая рубашка поло, джинсы от Ральфа Лорена и потертые ковбойские сапоги наводили на мысль о занятиях, далеких от учебы.

Если я выглядела «белой костью» в глазах средних ньюйоркцев, то этот молодой человек был голубой кровью истинно американского разлива: наследник крупнейшего состояния в Штатах, с фамилией, красующейся на вывесках целой сети супермаркетов, откуда вот уже целое столетие финансовые реки текли в карманы его семейства. Мистер К. Эйкр отстреливал перелетных птиц во Флориде, ездил верхом на скакунах ценой в сто тысяч долларов и встречался с дочерью известнейшего американского кинорежиссера. Кристиан Эйкр Пятый олицетворял собой американскую мечту, да и сам был не прочь помечтать: все три часа занятий он провел, глазея на мой бюст.

Любитель бюстов не слишком вписывался в группу перспективных феминисток. Не вписывалась сюда и миниатюрная женщина с безукоризненным макияжем, в крошечных кожаных туфельках «под леопарда». Она и сама казалась живой куклой, и словом этим пересыпала свою речь: «Эй, куколка!», или «Не дуйся, куколка», или «Куколка, курнуть не найдется?»

Дни учебы шли, а среди студентов лишь Любитель Бюстов проявил ко мне дружеский интерес. Он часто подвозил меня в своем полноприводном монстре на Манхэттен, и мы обедали в «Поросячьем рае» — китайской забегаловке на Первой авеню. Миллионы миллионами, но вкусы Кристиана отличались той же простотой, что и его предрассудки, а немногословность в группе оказалась обманчивой: поговорить он любил.

— Эта девчонка… — пробубнил он, набив рот клецками со свининой.

— Которая? — Я возилась с палочками, еще не успев приняться за еду.

— Ну, эта… Частенько возле тебя сидит.

— Эринула.

— Ага. Она с приветом. Красится как-то… и все такое. А туфли? Еврейка, как пить дать.

— Вообще-то гречанка, но не православная.

— Ты с ней уши востро держи. Такие к богатым липнут.

— У меня ни гроша.

У Кристиана челюсть отпала, словно я призналась ему в смертельной болезни.

— Шутишь? — Чтобы кто-то вдруг оказался без гроша — такое было выше его понимания.

— Перевод не пришел, — объяснила я небрежно, за улыбкой скрывая жуткую правду о том, что Миллиардер мне ни разу не позвонил и сумма на моем счете близится к нулю.

— Банки вечно с переводами мудрят. Не верь. Они деньги крутят. — Тема крупных переводов была ему знакома, и его осведомленность пришлась очень кстати.

После обеда мечта всех американских девушек отправился на совещание в головном офисе отца. Мальчика, разумеется, не остановила такая мелочь, как курсовая работа, которую предстояло завтра сдать и которой он еще даже название не придумал. Меня же начинало трясти от одной только мысли об этой работе: хорошая оценка позволила бы успешно закончить подготовительные курсы и с осени начать основные занятия.

Судьбоносность курсовой настолько на меня подействовала, что я не написала ни строчки; оставалось лишь засесть за работу и не подниматься, пока не будут написаны все двадцать пять страниц. Я просмотрела свои заметки (в очередной раз), и к четырем часам предисловие, проблемы и способы их разрешения уже сложились у меня в голове, где и устроили нескончаемый безумный танец.

К восьми вечера я написала две тысячи слов. Осталось четырнадцать часов и тринадцать тысяч слов. Мозги плавились, глаза горели, холодильник был пуст. Я прогулялась до индийской закусочной на углу в надежде найти вдохновение на прилавке, но вышло наоборот: за несколько минут пути неспособность перенести мысли на бумагу углубила все мои сомнения на свой счет. А вдруг Миллиардер вообще не позвонит? — спрашивала я себя. И откуда такая уверенность, что он согласен целых три года платить за мою учебу и жилье?

Через пару часов, приглушив сомнения щедрой порцией цыплячьих крылышек в меду, я заканчивала четвертую тысячу слов. Прервал меня телефонный звонок.

— Привет.

— Поразительно… — выдохнула я.

— Почему? Я не на другой планете, — сказал Миллиардер.

— А казалось, что на другой. Зато сейчас ты совсем рядом, — добавила я, пытаясь выяснить, не прилетел ли он в Нью-Йорк, но такой детальной информации не добилась.

— Извини, что не звонил. Занят. Как учеба?

— Замечательно! Как раз пишу курсовую.

— А с деньгами как?

Деньги всегда присутствовали третьим лицом в наших отношениях, связывая не слабее, чем ребенок связывает разведенных родителей.

— С деньгами просто кошмар, почти ничего не осталось.

— Назови номер счета в банке, я вышлю еще. — Миллиардер не имел привычки порицать скорость, с которой исчезали его доллары. — Кстати, завтра будешь дома во второй половине дня?

— Только скажи, где мне нужно быть, и я там буду. — Ради того, чтобы стать частью его жизни, я готова была в ту же секунду забыть о своей.

— Мы пошлем водителя с конвертом для тебя.

— Спасибо. Не хочешь посмотреть, где я живу?

— Квартира с одной спальней?

— Да.

— У входа портье?

— Да.

— Незачем смотреть, и так представляю, — сказал он. — Пиши курсовую и не забудь: kiss[17].

— Да, конечно… Когда увидимся?

— Сказано — я занят. О’кей?

— О’кей, — отозвалась я — и соврала. Какое уж там о’кей. Мне отчаянно нужны были деньги Миллиардера, но хотела я только его самого.

Keep It Simple Stupid[18] — K.I.S.S. Одна из шуток Миллиардера времен моего секретарства — и очень актуальный для меня совет.

Я воспользовалась им, вернувшись к работе над курсовой, и облеченные в более простую форму мысли чудесным образом полились на бумагу. К трем часам ночи, жуя дикий рис с изюмом, я дошла до четырнадцатой тысячи слов. Ночной перекус давно закончился, а я продолжала работать и все еще писала, когда черноту неба разбавили розовато-оранжевые кляксы. Выключив настольную лампу, я отдыхала, любуясь зарей, расцвечивающей белые стены моей гостиной. Осталось три часа и полторы тысячи слов.

В половине десятого я поставила последнюю точку в готовой курсовой и помчалась по Мэдисон-авеню, сжимая в руке пять бумажек по доллару — мои последние до тех пор, пока шофер Миллиардера не завезет обещанные деньги. Пяти долларов хватало на проезд до колледжа и обратно на электричке, вот только Гарлем наводил на меня страх. Таксисты везти туда отказывались, я была единственной белой в поле зрения, всегда шла твердым, быстрым шагом, с колотящимся сердцем, под обстрелом взглядов со всех сторон.