Собрание сочинений. Том 5 - Петр Павленко

— Боритесь, товарищи!

— Боритесь за народное счастье, за социализм!

1939

Михайло Проть из Куровичей

Десятого сентября, поутру, Михайло Проть из Куровичей увидел на Тарнопольском шляху первую волну беженцев из Львова, Равы Русской и Люблина. Среди них были и краковские и перемышльские жители, а двое — даже из Лодзи. Люди шли и ехали к советской границе, — там можно было спокойно переждать черные дни.

Пятнадцатого фольварк графа Альфреда Потоцкого, что на краю села, заняла польская пехота из Тарнополя, а частные дома — полиция из Винника. В Куровичах, всем на удивление, оба войска остановились на долгий отдых. Офицеры выводили коней из графских конюшен, по рукам разбирали книги из библиотеки, опустошали винный погреб, а со стороны Львова уже доносился гул артиллерии, и самолеты били по городу. Беженцы стояли на всех дорогах. Шум от них, как на ярмарке. А польская пехота все пиво пьет да меняет своих худых коней на крестьянских.

В Куровичах долго думали: сеять или не сеять? Работать на графа Альфреда или подождать?

Управляющий уверял, что война крестьян не касается, обязательно надо работать на панщине, а те, кто без коней, пусть идут на копку свеклы.

Пошли.

А семнадцатого, в полдень, Михайло Проть, как обычно, тайно вынул детекторный приемничек и стал слушать Киев: может, оттуда будет какое-нибудь разъяснение обстоятельств?

И услышал речь Молотова.

Выскочил из дома, оповестил человек восемь вернейших товарищей. Бросились на панские поля:

— Бросайте работать!

На панский двор к батракам:

— Берегите коней и скот, — скоро наши тут будут!

Заказал девчатам красное знамя, и стали ждать дорогих гостей.

Выходило по всем подсчетам, что дадут они о себе знать числа двадцатого, не раньше. Вдруг утром восемнадцатого, в девять часов по-здешнему, послышался гром среди ясного неба: влетают в село красные танки. Знамя, что прятали в кооперативе, так и не успели вовремя вывесить. Влетели — и давай чесать по польской пехоте. Вышел польский майор, в халате, с сеточкой на голове. Поправил рукой сеточку: «То просто, видать, недоразумение», — говорит. Так его, с сеточкой на голове, и халате, и повели в амбар. Шел и руками разводил. А солдаты кругом уже сдавались.

Тут-то и началась работа. Одни в фольварке — у панских коней и скота, другие стражу несут у хлебных амбаров, третьи пленных водят, четвертые жандармов разыскивают. Сельский комитет избрали. Вошло в него одиннадцать человек. Народ крепкий, друг друга знают. Головой избрали Павла Протя, а помощником к нему — Михайла Протя — того самого, что Киев по радио слушал. Через его радио всегда все в курсе дела были, что в Киеве.

Наш фольварк был не шикарный, но миллиона на три злотых ежегодно хозяйствовал. Было у Альфреда Потоцкого тысяча моргенов. Сто моргенов дали одной деревне, двести пятьдесят другой; себе оставили шестьсот пятьдесят с покосами. В нашем селе Куровичах две тысячи душ, а земли было девятьсот моргенов, — человек шестьдесят и вовсе ничего не имели. Сто моргенов мы уже разделили. Да тут торопиться никак нельзя. Вот, скажем, у графа семьдесят моргенов ходили под свеклой. Мы ту свеклу сейчас не делим, а сдаем на сахарный завод от комитета, — школу надо ремонтировать. Была у нас малюсенькая школа, а учеников за один месяц вдвое прибыло. Чуете?

Поставили в комитете парты, — там два класса днем занимаются, а вечером мы заседаем. Хозяина на мельнице также не оказалось. Ну, послали своего директора из рабочих, угля купили, работает во всю мочь.

Или вот насчет коней. Зерно на посев мы выдаем кому надо. Юзику Шлехту дали двадцать пять килограммов пшеницы и сто килограммов жита, Николе Новобродскому — сто килограммов пшеницы, Яну Туровскому — пятьдесят, Кастре — сто. Зерно даем, а у многих коней нет, чтобы землю вспахать. И то правда, что у Альфреда двадцать пять коней мы уже взяли да от польских войск кое-чем попользовались. Но у двухсот человек коней нет, и выходит, что требуется нам организовать взаимопомощь, по-товарищески вершить дело. Так же нельзя, чтобы один копал, другой смотрел. У кого кони есть, должен помочь тому, у кого нет, а этот за коней отработает. Мы эти все обстоятельства обсудили в полном согласии. Здесь большой контроль нужен, чтобы на спекулярство не сворачивать. Вот тут нам, комитету, деньги и нужны: для помощи беднейшим. Милиция есть, панский сад огромный, почта, школа…

Луг мы делить не будем, так и порешили. А может статься, и свеклу в следующем году делить не будем. Вот библиотеку красноармейцы подарили. Видите — Ленин, Сталин, Гюго, Шевченко, Франко… Сроду таких книг не видал. Надо, чтобы все читали. А потом — тому дрова, тому — жито, тому — комнатенку. А сегодня двух спекуляров задержали на селе. Приезжают, знаете, из Перемышля и по хатам:

«У Красной Армии хлеба нет, требуется ей хлеб, хорошая цена будет». — «Документы есть?» — «Нет». — «Кто такие?» — «Купцы». — «Где ваши деньги?» — «Мы в кредит будем покупать».

— Э-э, думаю. Это не закон. Для Красной Армии у нас всегда хлеб будет, да не через чужие руки.

Так и идет дело. Михайла Протя во Львов отправили — голосовать за советскую власть. Всего месяц у власти мы, а чего только не наработали! Удивляешься!

И не я один так. У всех силы прибыло. У всех, у всех, товарищ мой родной. Гляди, запоминай, какая у нас земля. Через год узнай-ка. Просим в гости. Не узнаешь, какая красавица станет.

1939

Ворохта

Украина воссоединила с собою древние славянские горы. Начало Карпат — места величественные по природе и удивительные людьми. В глухих горных лесах, на шумных горных реках, в долинах Прута и Черемоша столетиями ждали родины и боролись за сегодняшний день украинские горцы — гуцулы, народ храбрый, благородный и нищий. Изгнанные из плодородных долин на горные склоны, они живут рубкой и сплавом леса, охотничьим промыслом и кустарными ремеслами. Гуцульские ковры, гуцульская расписная, раскрашенная кожа, гуцульское резное дерево — искусство старое, умное и глубоко талантливое. Они берегли Украину в стихах Шевченко, в строках Франко, в древнем орнаменте своего рисунка и сохранили по сегодняшний день самобытную оригинальность и силу.

Я ехал в горы в день 7 Ноября. За Надворной долиной с разбегу ударились в горы — и остановились, ошеломленные. Пейзаж изменился мгновенно. Развернулся Урал. За ним — Грузия, Бакуриани и Боржоми, но еще удивительнее, еще нежнее.

Дорога шла густым лесом. Из лесу выходили люди в оперных костюмах: мужчины в белых кожаных безрукавках, подбитых черной овчиной и инкрустированных модными украшениями, в красных суконных штанах, в красных с рисунком чулках; женщины — в еще более ослепительных безрукавках и красных запасках (род накладной юбки) с желтыми фартуками. Извечно угнетаемые, загнанные в горы, гуцулы перенесли на свой костюм, как на знамя национальной верности, украинский орнамент высокого художественного вкуса.

Ночью я не видел Ворохты, но утром, когда рассеялся туман, я долго стоял, завороженный природою. Село состоит из нелепо красивых домов типа швейцарских шале и нищих украинских хаток, робко стоящих на горных холмах. Пансионаты, санатории — и нищие хаты.

Я видел, как развернется здесь жизнь. Из маленькой курортной деревни, места отдыха средней буржуазии, Ворохта превратится в большую лыжную станцию. Здесь возникнут дома отдыха и дома творчества. Появятся легочные санатории. Ворохта, как и ее соседи: Яремец, Тотаров и далее Крживоровка, Жабье, Косов, Коломыя, — вся Гуцульщина станет любимым местом отдыха наших трудящихся. Знаменитые зимние курорты станут быстро расти, и радость, что испытал я один, стоя над шумным Прутом, станет скоро радостью миллионов. Я стоял и радовался за всех нас.

Но другое чувство было еще сильнее радости. Гуцульские горы — не только места поразительной красоты. Они — родина вдохновенных художников. Это своеобразный Палех ткачей, деревообделочников и раскрасчиков кожи. Такой резьбы по дереву, такой живописи на коже, таких пушистых, уютных ковров, такой отделки костюма я не видел ни разу в жизни. Гуцул похож в своем праздничном наряде на маленький ходячий музей кустарного мастерства.

Простые и твердые люди, гуцулы быстро организовались в отряды еще до прихода Красной Армии в Западную Украину и почти всюду уберегли свои горы от разграбления поляками, Лишь в Коломые, мстя гуцулам за их верность Украине, повырывали польские офицеры языки, поотсекали уши, выкололи глаза не одному десятку горцев…

Враги явные сбежали, но тайные, невидимые, еще остались. В глухих лесах Гуцульщины они сжали горца, живущего на привозном хлебе, клещами разнузданной спекуляции. Они скрыли шерсть — и бездействуют ткачи; они укрыли кожу и краски — и бездействует живописец по коже. Они хотят отнять у гуцула его душу, его искусство, которое он берег и лелеял столетиями и донес до воссоединения с родиной в полном блеске творческой силы.