Паладин. Свет и Скверна IV - Илья Романов

первым делом по возвращению займусь установкой печати первым из потенциальных рекрутов. Помимо этого ещё поставлю печати другим бойцам, повысив их способности пережить любое сражение. Касательно обороны поместья и крепости, которую строили на моих землях вместе с небольшой деревней-городком, я не особо переживал. Ракетный залп туда не достанет, стратегическую магию остановлю уже я, а с сухопутными силами врага разберутся мои люди. Для какой-нибудь залётной армии хватит того же Ромула. Голем раздавит неприятеля тонким блином и даже не почешется. И раз у меня вскоре появятся братья по Ордену, то пилота ему я найду. Тот же Алексей подойдёт, у него как-раз энергетические каналы самые плотные и насыщенные из всех моих бойцов.

— Две недели, Виктор, это максимум, — произнёс император невозмутимо. — У тебя есть две недели, чтобы разобраться с делами на своих землях, а затем я жду тебя здесь.

— Зачем? — приподнял я бровь.

Вместо ответа он протянул мне папку, внутри которой были листы с текстом. А ещё фотографии большого зала и фигур в чёрных балахонах, которые раскладывали тела людей по контуру пятиконечной пентаграммы, готовящих ритуал.

— Французы, значит… — хищно оскалился я, а в кабинете стало ещё светлее. — Хорошо, Пётр. За это дело я возьмусь с огромным удовольствием!

Немного боярки, много фэнтези, необычный мир, необычные монстры и рассудительный герой. Интриги кланов и древние боги прилагаются — https://author.today/reader/234771/2110118

Глава 16

— Что-то мне опять хреново, глава…

Не сдержавшись, Фёдор схватился за тазик и его вырвало. Одной водой и желудочным соком, ведь остатков пищи в желудке уже не осталось, они вышли раньше.

Бледный, весь трясущийся, командир гвардии Потёмкиных скривился и оттолкнул тазик подальше от себя, а затем развалился без сил на кушетке.

Рядом с ним стонал Сазонов Дима, пребывая в лихорадке и ясном сознании одновременно. Мощного телом и сильным духом мужчину ломало так, что он едва держался и сжимал в зубах деревяшку. Уже третью, две других он успешно сломал.

Весь лазарет был забит людьми, которых я выбрал первыми свернуть на нелегкую стезю Паладина. Будущие рекруты в количестве семи человек. Все они лежали штабелями по койкам и страдали каждый по разному. Кто-то дёргался от боли, рвал на себе робу пациента и дёргался в припадках. Таких Сергей Михайлович и его помощника Виолетта пристёгивали ремнями, чтобы они сами себе не навредили. Кирилл Чуйко кричал от боли и звал маму, а Симонов матерился сквозь слёзы так, что слышно было, скорее всего, даже на улице через закрытые окна.

Сильнее всех страдал Шипер. Он словно погрузился в летаргический сон, хотя на деле это не так, и кричал от кошмаров. Ему вновь слилось то, что он увидел в обители Скверны.

Легче всего печати воспринял Сан-Саныч. Его лишь знобило и он постоянно бегал в туалет, а ещё жрал, как не в себя. В палате из-за него провоняло котлетами и гречкой. Прямо сейчас он сидел тихо в уголке, не отсвечивал, работал ложкой без остановки, как зомби, и вообще ни на что не обращал внимание.

Я смахнул пот со лба, закончив с Чуйко и посмотрел на Алексея. Тот как-раз появился на пороге палаты и с ужасом взирал на своих коллег.

— Что ты встал, Алексей? Заходи давай, — устало махнул ему рукой. — На вон ту кушетку ложись и постарайся расслабиться.

— Боюсь, это вряд ли получится, глава, — сглотнул он и бочком обошёл кровать Кирилла, который попытался до него достать скрюченными пальцами. В глазах гвардейца было столько боли и ярости, что те покраснели. — Что с ними? Вы говорили, что сделаете нас сильнее, но…

— Сила, Алексей, без боли и крови не приходит, — вздохнул, подошёл к раковине и сполоснул лицо в холодной воде. — Лишь тот, кто готов страдать, рвать жилы, тело и собственную душу, обретёт её. Ты почему ещё стоишь? Я же сказал — ложись!

Быстро кивнув, мужчина выполнил приказ и попытался расслабиться. К нему сразу подскочила Виолетта и сделала несколько уколов. Болеутоляющие, жаропонижающее и прочее, что может помочь телу. Мелочи, по сути своей бесполезные, но женщина и Сергей Михайлович чуть ли не умоляли меня разрешить хотя бы это. Что ж, я уступил. Тем более, что в старые времена, когда мне самому ставили печати, братьям Ордена давали настой из корня Сладоцвета. Расслабляющий и помогающий хотя бы частично абстрагироваться от боли.

Вся проблема-то в чём? А в том, что даже мне, капеллану Ордена Паладинов, ставить печати тяжело. Точнее не так… Мне это даётся сложнее, чем тем же Охотникам. Тут работа с душой напрямую, а кто с этим лучше справиться, чем Душелов, каждым из которых они являлись? Вот и приходилось, грубо говоря, самому дорогу через лес рубить, а не идти по проторенной. Плохая аналогия, но понятная. По этой же причине моих людей так и корёжило, будь здесь Старый Мак или тот же Сандр, они максимум бы от боли пострадали и всё.

Когда Алексей был готов, я протянул ему деревяшку и успокаивающе, видя зачатки страха в его глазах, произнёс:

— Зажми зубами, сынок, — в моём тоне прорезались нотки капеллана. — Легче будет, поверь мне.

Без слов он выполнил требуемое, крепко впился зубами и зажмурил глаза.

Я положил одну руку ему на грудь и прикрыл веки.

Слабый толчок Милосердием Света. Всего лишь, чтобы моя энергия вошла в его ауру и в резонанс с ней. Попутно ещё и расслабит, даст мимолётный душевный покой.

Когда же Алексей перестал «сжиматься», я положил вторую руку поверх первой и сразу же послал мощнейший импульс!

— Р-р-р!!! — зарычал он от резкой боли, глаза его сразу же расширились до предела, а я услышал слабый хруст деревяшки.

— Терпи, сынок, мы только начали!

— Я готова, глава! — объявилась Виолетта, а рядом с ней пара гвардейцев, что до этого не отсвечивали и со страхом наблюдали за страданиями своих коллег и командиров.

— Действуй, — кивнул я сосредоточенно. — Я пошёл.

Лишь краем глаза заметил силуэты бойцов, что готовились держать парня, а Виолетта — отслеживать его состояние. Во всяком случае — так они действовали по уже отработанному сценарию, а я провалился в душу Алексея. Для мага он ещё довольно молод, а потому его внутренний мир должен быть пустым. Вообще у всех моих бойцов, кроме Симонова, я видел внутри лишь пустоту и всё.