Кругами рая - Николай Крыщук

Алексей иногда думал про себя, что он – трус. Но, как все трусливые люди, он был ближе других к отважному безрассудству. Мальчишкой на даче вызвался расчищать хозяйский огород от патронов, которые остались после войны с белофиннами. Раскладывал патроны на больших валунах. Когда те на солнце раскалялись, лил на них воду. Патроны лопались, некоторые взрывались. На скуле у него до сих пор был заметен шрам.

Вспомнив это, Алексей усмехнулся.

Все пространство между кустами и деревьями было заполнено молочной сывороткой. Границ сосуда видно не было, но сыворотка, несомненно, была налита в сосуд, потому что не чувствовалось в ней никакого движения.

Кто это сказал: человек похож на пейзаж, на который он смотрит? Да нет, он часть пейзажа.

Воздух был сейчас как посмертное воспоминание. Отними еще звуки – и Алексея не стало бы совсем. Разве что какие-нибудь полустертые каракули, изображающие безумца без крыльев. Однако звуки, слава богу, были.

Говорят, в море моряки просыпаются от тишины.

* * *

– Алеша! Ты где? – раздался громкий шепот Марины. Ее фонарик сверкнул и погас. Они пошли друг к другу наугад и тут же столкнулись в кустах. Марина оказалась в руках у Алексея.

– Ну, вот и здравствуй!

– Что-то в глаз попало, – сказал он, растирая веко.

– Давай я выну.

Марина положила на лоб Алексею ладонь, оттянула веко и языком прошлась по роговице.

– Ну как?

От нее пахло тростником, как двадцать лет назад. Может быть, это были те же самые духи? В чем, в чем, а в этом женщины консервативны. И губы такие же полные, как после поцелуя. Не с Рудницкими же она целовалась! И тело, которое он чувствовал под рукой… Алексей мысленно раздел Марину и в который раз удивился: откуда это мягкое и сильное тело у хрупкой женщины?

Марина была сейчас как подарок в детстве. Ему захотелось немедленно развязать банты, распутать тесемки, сорвать обертку и узнать, что там и кто догадался о его тайном желании.

Алексей притянул Марину к себе и поцеловал. Она, как маленькая, закрыла глаза. Потом открыла и прошептала:

– Какой ты красивый.

И тут гений простодушия оставил его. Он подумал, неизвестно над кем издеваясь: «Ну и что ж, пусть так. Пятнадцать лет… А из открытого флакона и сейчас идет все тот же знакомый запах». Но тут же ему представилась летящая, задыхающаяся от ветра и независимая Таня. Где и с кем она сейчас?

– Ты красивый, – еще раз прошептала Марина. Она, наверное, столько лет каждый день сама себе подавала руку помощи, подумал Алексей, а хотелось ей только этого – себе не принадлежать. Он ответил почти автоматически:

– Дети кричали: «Бублик, Бублик!», не догадываясь о том, что Колобок смертельно ранен.

Марина засмеялась:

– Пошли кофе с ликером пить.

Снова сел он за садовый стол и в открытое окно спросил:

– Ксюша спит?

– Спит.

Алексей вспомнил убегающую ночную рубашку с мелькающими пятками и всхлипывающий смех, но говорить об этом с Мариной не хотелось. И расспрашивать о Ксюше тоже. Захочет, расскажет сама.

Вскоре Марина появилась и поставила на стол кружку и маленькую чашечку с кофе. Она успела переодеться в халатик с зеркальными пуговицами. Стало видно, что грудь ее волнуется и вообще живет какой-то отдельной жизнью, как у пернатых.

– Это мне? – спросил он, показывая на кружку.

– Да. Много и жидкий, – сказала Марина. – Последнее выскребла. Хочешь, вот тут колотый сахар. Местная достопримечательность.

– Боже мой! Сто лет! – воскликнул Алексей.

– Да, уже почти никто не помнит. А что значит пить чай вприглядку?

– Колотый сахар… Это вещь. Сунешь такую глыбку в чашку… Звереныш!

Марина положила лицо в ладони и смотрела на Алексея.

– Какие мы уже старые, Алеша. Просто уходящая натура. Ну, рассказывай.

Глава одиннадцатая

ЧИТАТЕЛЬ УЗНАЕТ О ТЕМНОМ ПРОШЛОМ АНИСЬИЧА, ЕГО СТРАДАЛЬЧЕСКОЙ ЖИЗНИ, НЕВЕРИИ В КОММУНИЗМ И О ТОМ, КАК НАШЕЛ ОН ВРЕМЕННОЕ УСПОКОЕНИЕ НА СТОЯНКЕ ПЕРВОБЫТНОГО ЧЕЛОВЕКА

В этот час в поселке не спали по крайней мере еще трое: доктор Евгений Степанович, его мать Тамара Ильинична и Анисьич.

Нельзя не сказать, что, намереваясь вывести из тени героя, с которым читатель почти незнаком и о роли которого в этой истории, как, впрочем, и сам Анисьич, пока не подозревает, мы испытываем едва ли похвальное облегчение. До сих пор нам приходилось иметь дело в основном с людьми внутренними, живущими по большей части умом и воображением. Странно было бы, если бы исковерканная, насквозь проглядываемая и понукаемая жизнь в империи таких людей не рождала. Скорее надо удивляться, что до сих пор появляются еще на свет создания реальные. Не все они, конечно, пригождаются в своем отечестве, как, к примеру, и наш Анисьич, но ведь и не всякий внутренний человек живет с родиной в ладах. Ломает равно и тех и других. Не о том речь.

Облегчение наше объясняется просто: людей, которые много думают и много живут воображением, трудно ухватить на письме. Что у них отчего происходит, где начинается – поди пойми. Каузальным ходом их не взять, легче ущипнуть облако. Они бывают так же страстны, горячи и опрометчивы, как люди реальные, страдают не меньше, но боишься иногда не угадать, а вдруг и само страдание их только мечта воображения?

С реальным человеком легче. Не потому, что сам он проще, может быть, напротив, хитрее, умнее, а все же удар кнута ощущает не метафорически и поступает согласно обстоятельствам. Обстоятельства у Анисима Штучки складывались круче некуда, и жизнь его совсем не походила на забавные приключения.* * *

Анисим Анисимович Штучка жил уже год на правах мужа Тамары Ильиничны. Документов, кроме справки из тюрьмы, у него не было, и положение его считалось полулегальным. Но народ вокруг попадался все больше милосердный, и по равнодушию своему никто доносить не собирался. Да и взять с приживалы было нечего, и не допекал он никого собой, чего доносить? Разве что припугнет кто, особенно когда Анисьич в разгар ночного душевного гулянья выходил из дома и начинал орать: «Граждане отдыхающие!» Тогда, конечно, кто-нибудь из мужиков вступал с Анисьичем в переговоры.

– Ну чего разгоревался-то? – спрашивал мужик неприязненно.

– А что? Не спит червячок? – отвечал Штучка с человеконенавистнической радостью.

– Чего орешь, говорю? Людям еще часа три спать.

– Кто был ничем, тот встанет в семь! – шепотом изрекал Анисьич и по-птичьи поводил головой.

– Я вот в милицию пойду и сообщу им кое-что. Они это любят, – так же тихо отвечал ему мужик.

Анисьич трезвел.

– У меня хоть и паспорта нет, зато совесть есть. А у тебя и совести нет. Едрит твою двенадцать апостолов.

– Будешь лаяться, я тебе крышу поврежу. Поцелуешься с землей.

– Скоро все мы с ней будем в обнимку лежать, – философски замечал Штучка.

– Вот и иди себе тогда, – говорил мужик, огорченный неприятным напоминанием. И они обычно расходились с миром, друг другом недовольные.

Прошлое Анисьича было темным, но полюбившей его на паперти Тамаре Ильиничне это было безразлично.

Анисьич собирал у Владимирской церкви милостыню. Не старый, но на жигало не похож и при этом явно не из компании сидящих рядом калек. Пострадал, видно, человек, бирюзовые глаза. И к Тамаре Ильиничне обратился он необычным образом, что ту приятно задело:

– Девушка, подайте старому саперу!

– Ты не ошибся, парень? – спросила, порозовев, Тамара Ильинична. – Какая я тебе девушка?

– Девушка! – уверенно так сказал. Потом засмеялся:

– А если и ошибся, не беда. Русский сапер ошибается дважды.

– Что ж, ты никогда до этого не ошибался?

– Один раз, – грустно отрапортовал Штучка.

Двусмысленность этой перепалки (будто забыла Тамара

Ильинична и про свое первое замужество, и про внебрачного сына Женьку) возвращала еще не старой богомольной вдовой пенсионерке растерянные в утомительной дороге мечты.

Жизни лоскутное одеяло… Добротное и причудливо-пестрое, как в крестьянских семьях. Бывало, пригождавшаяся для веселья блузка – здесь. И тулуп, укрывавший от соленых звезд. И штора – часовая служанка счастья.

Здесь «эх, жизнь!», и «такова жизнь», и «разве это жизнь?», и «вот это жизнь!», и «жизня ты моя, жизня». Странно получалось, незнакомо. А в итоге вполне сносно и даже тепло.

Полюбился Анисьич Тамаре Ильиничне, и стала она ходить к церкви уже не ради одной только службы. Так и сошлись, и вскоре Анисим Анисимович переехал к ней.

Горькая была у Анисьича история и, несмотря на всю ее невероятность, очень похожая на нашу кувыркающуюся жизнь.

Воспитывался он в детском доме. Отец сгорел от пьянки, мать, чуть не каждый день приводившую в дом нового папу, лишили родительских прав.

Штучке было лет девять, когда мать единственный раз навестила его в приюте. Привезла ржаных сухариков, большую конфету с белыми медведями на обертке, почему-то мельхиоровую вилку со стертыми зубцами («береги ее сынок, она дорогая, прячь под подушку») и младенческие носочки, которые он в тот же день выбросил. «Тебе хорошо тут? Скажи маме. Я вот на работу скоро устроюсь, возьму тебя обратно. И папа у тебя будет. Ты потерпи маленько».