Ватажники атамана Галани - Владислав Хапров

Он вдруг оторвался от подзорной трубы и рыкнул на нас:

— Чего столпились! А ну живо на вёсла! Вперёд! Ату его, ату!

Армада воровских казаков устремилась в погоню за киршимой. Настигнуть юркое судно, умело маневрировавшее, было не просто, но наши морские струги, сработанные чернецкими мастерами, оказались на удивление быстроходными. Они словно гончие псы, окружали хитрую лисицу со всех сторон и гнали её на охотников. Персидское судно пыталось вырваться из кольца и уйти под защиту пушек Дербента.

Атаманский струг бросился наперерез киршиме. В ответ с её борта тявкнула шестифунтовая пушка. Над моей головой с тоскливым визгом пронеслось ядро. Оно угодило в струг, шедший позади, пропахав среди гребцов кровавую борозду.

— Разойдись! Щас я им врежу! — растолкав всех кто был на его пути, в том числе и Галаню, к пушке, укреплённой на носу пробрался бывший унтер Новгородского полка Гришка Осипов, босой, в ветхом солдатском кафтане, надетом на голое тело. Он старательно навёл пушку и приложил фитиль к запалу. Выстрел был метким. На киршиме снесло мачту. Там заметались люди, у бортов выстроились кызылбашские солдаты в шапках с двенадцатью пурпурными полосками. Я различил их лица. В них не было ни тоски ни страха, только бесконечная ненависть, и я понял, что эти будут драться до последнего издыхания и положат немало казаков прежде чем погибнут сами.

Жители Дербента со стен наблюдали за развернувшейся драмой. Разбойничьи струги со всех сторон зажали киршиму. К попавшему в ловушку судну потянулась цепкая паутина кошек. Ушкуйники прыгали на его палубу и тут же попадали в мясорубку. На киршиме оказалось не меньше пятидесяти солдат. Они сражались как сущие дьяволы. Всюду грохотали выстрелы. В сутолоке и дыму было трудно понять, кто в кого стреляет. Пули злыми жуками носились в поисках целей. Крепкая ругань на двух языках разрывала воздух. От едкого порохового дыма было трудно дышать.

Все ружья и пистолеты быстро оказались разряженными. Пошла сеча топорами и саблями. На палубу полетели отрубленные руки и головы.

Испуганный и растерявшийся, я оказался на персидском судне одним из последних. Увидел перед собой перекошенное лицо и взлетевший надо мной огненный клинок сабли. Вздрогнул и сдавил курок пистолета. Кызылбаша откинуло назад. И тут же передо мной вырос второй противник. Я бросил разряженный пистолет, перекинул саблю в левую руку и рубанул его по запястью руки державшей оружие. Кызылбаш страшно закричал и уцелевшей рукой вцепился мне в горло. Мы перекувыркнулись через борт и оказались в воде. Чтобы освободиться от железной хватки, тащившей меня на дно, я укусил моего противника за нос. Мне удалось вытащить из рукава кинжал и я вонзил его в яремную вену кызылбашу. Тот задёргался и погрузился в бездну.

Я принялся карабкаться на борт киршимы. Оказавшись на палубе, взял из чьих то мёртвых рук саблю, так как моя утонула, когда я упал в море. Тут же толпа разгорячённых схваткой казаков подхватила меня, понесла на корму и ударила прямо о стену яростно отбивавшихся кызылбашей. Сзади давили. Один за другим сыпались удары, которые я едва успевал отражать. Пару раз меня обожгло болью, по телу заструились тёплые струйки крови.

Мы задавили противника числом. Загнали на корму и положили всех до единого. И тогда стало ясно, что они так отчаянно защищали. Вернее кого. На корме в окружении десятка свирепых телохранителей черкесов стоял очень бледный, несмотря на смуглую кожу, вьюнош.

— Щенка взять живым! — скомандовал Галаня.

В ответ из глоток черкесов вырвался воинственный рёв, юноша нетвёрдой рукой вынул дамасскую саблю, стоившую, вероятно, целое состояние. Они устремились на нас. Толпа казаков отхлынула назад, так страшен был этот безнадёжный натиск, но тут же сомкнулась позади и поглотила черкесов, оставив в живых только дербентского барчука. Судно было в наших руках.

Двадцать восемь казаков было убито в этом сражении, с полсотни ранено. Один из стругов тут же превратили в госпиталь. Между лавками стонали и матерились тяжелораненые. Те, кого лишь слегка оцарапало, молча сидели рядом. Я был среди них. У меня был рассечён лоб над бровью. Слегка замешкался, отражая удар. Кровь заливала глаз и капала с подбородка на рубаху. И ещё больно саднили несколько глубоких порезов на правой руке.

Среди раненых ходил полковой врач Поликарп Ерофеевич. Его Галаня захватил на купеческом судне, когда тот плыл в Казань в отпуск. Против своей неволи Поликарп Ерофеевич особо не возражал. Доля хабара, которую он, кстати, как примерный семьянин, регулярно отсылал жене, ему была положена как сотнику, под пули и сабли его никто не гнал, а если поймают — так всегда можно отвертеться от дыбы и виселицы. Скажет — силой держали. И чего ж ему не поверить.

Доктор извлекал пули, зашивал страшные сабельные раны, ампутировал руки и ноги, одурманив предварительно несчастных опиумом. На легкораненых внимания не обращал. Не до того было. Те, как могли, заботились о себе сами.

Ко мне подошёл Мишка Баламут. Он был весь покрыт брызгами крови, но на нём не было не единой царапины. Промыв и перевязав мне раны, он вытащил из сапога гнутую фляжку. Там оказалось яблочная водка. Я взял её, едва не уронив, так дрожали руки, и отпил два больших глотка.

— Это, кажись, по твою душу, — сказал Мишка, указывая на ялик подошедший к стругу-госпиталю. В нём сидел есаул Лёшка Кортнев.

— Тебя Галаня зовёт, пленников допрашивать, — сказал он мне.

Я отправился на атаманский струг, нырнул в люк на корме и спустился по крутой лесенке вниз в небольшую каморку, служившую Галане адмиральской каютой. Свет сюда проникал из двух слюдяных окошечек. Каюта была убрана мягкими коврами, на которых в беспорядке валялись подушки. На подушках барином возлежал атаман, ещё не переодевшийся и не помывшийся после схватки, с засохшими пятнами крови на рубахе и лице. Гольшат набивала ему табаком турецкий кальян. Перед ним стоял захваченный в плен вьюнош, а позади него кат Вакула.

— Ты, Васька, свою дурную храбрость брось показывать, — сказал Галаня указывая на мою забинтованную голову. — Я видел, как ты рубился. Прямо грудью на сабли лез. Смело, но глупо. Как ты уцелел, не пойму. Вот прикончит тебя кто-нибудь, где я другого толмача отыщу.

Объяснять атаману, что моё поведение объясняется вовсе не излишней храбростью, а неопытностью в бою я не стал. Но совет принял. Зарёкся лезть на рожон.

— Спроси, Васька, этого юнца, как его звать и кто он таков, — сказал Галаня.

Я спросил. Однако вьюнош не отреагировал на вопрос. Он гордо стоял перед атаманом вольных казаков, сжигая того ненавидящим взглядом.