Ватажники атамана Галани - Владислав Хапров

В тот же вечер мы раздобыли вина и вели учёную беседу, пока не свалились под лавку. А ночью я увидел как мёртвый поручик снимает мешок и сорвался. Запил с тех пор. Крепко запил. Завладела мной смертная тоска. Квасил вместе с Мишкой по вечерам, так как днём жрать канновку не дозволялось. Пил и вспоминал слова Матвея Ласточкина.

«Хочешь жить в волчьей стае, стань волком. Думай как волк, дерись как волк, убивай как волк».

Страшно мне было. Очень страшно. Пролил я невинную кровь и превратился в лютого зверя. Гореть теперь в аду во веки вечные. И хотелось мне больше всего на свете бежать из разбойничьего стана, найти какую-нибудь церквушку, и год стоять на коленях, не вставая, вымаливать себе прощение.

Всё чаще и чаще я задумывался над тем, что делаю здесь среди этих страшных татей, которым убить человека, что прихлопнуть муху. И понял, что являюсь лишь малозначащей пешкой, которую двигает по доске могущественный шахматист, готовый пожертвовать ей, коли на то будет нужда. Мучимый страхом я плохо спал и почти ничего ни ел. Не надо мне было ничего, ни повышения по службе, ни денег, ни поместья. Лучше жить где-нибудь в глухих лесах подальше от царя и обер-полицмейстера. Ведь простому человеку от власть имущих — одни беды да горести.

Как только садилось солнце, стан на Кудеяровой горе погружался в беспробудное пьянство. Ушкуйники куролесили до одури. На майдан вытаскивали бочку вина, и любой мог подойти к ней и зачерпнуть сколько пожелает. Часто вспыхивали ссоры, заканчивавшиеся жестокими потасовками, а иногда и смертоубийством.

Однажды я повздорил с казаком, которого звали Кондрат Дубина. Сиё прозвище он получил то ли оттого, что мозгов в его голове было не больше чем в деревяшке, то ли оттого, что руки его походили на две массивные суковатые дубинки. Не помню уж, чем я ему не угодил, но он в самых крепких выражения отозвался о моей матушке. Я ответил тем же. После чего Дубина пнул меня ногой в живот, так что я отлетел в другой конец землянки. Я вскочил на ноги и в безумной ярости прыгнул обидчику на шею, повалив его на пол. Он был намного выше и сильнее меня, но тогда я не задумывался над этим. Я ткнул пальцами ему в глаза и, вцепившись зубами в ухо, рвал его до тех пор пока у меня во рту не остался окровавленный кусок. В конце концов моему противнику удалось вырваться и он вынужден был трусливо ретироваться, изрыгая проклятья на мою голову.

Вскоре он вернулся с десятком дружков, чтобы посчитаться, но мы с Мишкой забаррикадировались в землянке и открыли беспорядочный огонь из пистолетов. Если бы не вмешался Галаня, дело бы непременно кончилось кровопролитием. Дубина рычал от злости, но атаман быстро успокоил его, сказав, что драка была честная, он проиграл и должен с этим смириться, а так же заверил, что если со мной что-нибудь случиться, то он, Дубина, будет сам учить персидский. А коли не выучит, поплатиться головой.

После этого случая любители почесать кулаки обходили меня стороной, как бешеную собаку.

Дикие оргии постепенно затягивали меня в страшный бездонный омут, и я погружался в него, не барахтаясь и не стараясь выплыть. Большую часть того, что происходило со мной в те дни, я сейчас уже не помню.

Днём стан воровских казаков неузнаваемо преображался. В нём шла обыденная жизнь, больше приличествующая рабочей артели, чем ватаге грабителей и убойц. Разбойники стирали в Соколке одежду, словно заправские прачки, разжигали костры, отмахиваясь от резавших глаза клубов дыма и туч комаров, варили в котлах еду, пробуя похлёбку огромной деревянной ложкой. По утрам поп Филька, лишённый сана за воровство подаяний и блуд с прихожанками, проводил на майдане молебен. Разбойники истово крестились и били земные поклоны.

Галаня завёл среди своих братков железную дисциплину. За ослушание можно было поплатиться головой. Каждый был приставлен к какой либо работе. Пьянство и безделье в светлое время категорически возбранялось. Тех, кто не занимался ремеслом, беглые солдаты Ивана Захарова лаяньем и тумаками наставляли в воинской науке.

Что удивительно, на строгости эти большинство вольных казаков не обижалось. А если и находились строптивцы, так их быстро обламывали.

Галаня пользовался у ушкуйников великим уважением. А всё потому, что был настолько же строг, настолько и справедлив. Никогда не требовал от других того, что не делал сам. Весь день трудился в поте лица, не чураясь самой грязной работы. За обедом и ужином сидел за общим столом босой в рубахе без пояса, травил байки и сам больше всех над ними хохотал. Каждого из семи сотен разбойников, собравшихся под его знамёнами, он знал по имени, к каждому имел подход.

С крестьянами и посадскими, бежавшими на Волгу от непосильного гнёта и произвола начальных людей говорил о том, какая нелёгкая ныне пошла жизнь. Дворы в городах и деревнях стоят пустые, кто мог давно подался в бега. А кто остался, работать не хотят, так как от работы никакого толку, всё равно царские сборщики налогов отберут последнюю полушку, и пухни с голодухи. Посадские ночью по чужим дворам шляются, воруют, чтобы заплатить налоги, а днём пьют с горя.

С солдатами он вспоминал о военных компаниях. Рассказывал, как воевал с турками в Молдавии. Ругал солдатскую жратву и спорил, кто свирепее свейские гренадёры, турецкие янычары или русские унтеры.

Исполняя приказ Галани, мы с Мишкой занялись лафетом для «Толстухи». Решили поставить его на четыре колеса, два из которых, маленькие, задние, снимались, когда пушка должна была стрелять. С помощью рычага ствол пушки можно было поднимать и опускать.

Мишка делал расчёты. Писал умопомрачительно сложные арифметические формулы, суть которых мне удавалось понять с большим трудом. Наконец мы нарисовали замысловатый чертёж, узрив который кузнец и плотники долго чесали в затылках, вертели бумагу так и сяк, и, в конце концов сказали:

— Ты нам Мишка по человечески объясни, что делать надобно. А то мы твоим заморским премудростям не научены. Бумажка эта нам всё равно, что китайская грамотка. Нарисовано красиво, но ни хрена не понятно.

Как только лафет был готов, Галаня тут же велел испытать «Толстуху». На большом расстоянии специально соорудили мишень — толстую стену из камней и брёвен. Канониром у нас был бывший артиллерийский унтер Новгородского полка Гришка Осипов. Он долго примеривался, сколько сыпать пороху, чтобы пушку ненароком не разорвало. Десятипудовое ядро закатывали в дуло четыре человека. Гришка запалил фитиль, мы все бросились в укрытие и зажали уши. Несмотря на эту предосторожность, по барабанным перепонкам долбануло так, что я на некоторое время оглох. Ядро с жутким свистом врезалось в стену и в мгновение ока превратило довольно крепкое сооружение в груду мусора, разлетевшегося в разные стороны на десятки саженей и поранивших нескольких неосторожно высунувшихся казаков.