Иван Грозный — многоликий тиран? - Генрих Эрлих

Глава 2. Суд людской

Гром грянул, как всегда, неожиданно и в самый неподходящий момент. Едва мы вернулись с Белозера из нашего скорбного паломничества, как мне доложили, что арестованы братья Башкины и братья Борисовы и розыск ведет Собор церковный.

Взволнованный и озадаченный, побежал я к митрополиту Макарию. Что случилось? За что?

Макарий был строг и насуплен, вместо ответа протянул мне свиток, правда, после некоторого колебания. В свитке том был донос, дотошный, злобный и длинный, написанный знакомым мне почерком.

«Святые отцы, хранители церкви Христовой, знайте — измена среди нас! — завопил свиток с первой строчки. — Ересь свила гнездо в Кремле и грозит погибелью вере нашей христианской и всей державе Русской!»

И далее все по пунктам. Что не веруют те еретики в божественную сущность Спасителя нашего Иисуса Христа и Пречистой Богородицы, Святую Троицу отвергают, иконы и мощи святых угодников и мучеников хулят, монастыри призывают уничтожить как дело рук человеческих, Богу не угодное, чтут субботу вместо воскресенья. Власти ни царской, ни церковной не признают, говоря, что человек только перед Богом единым ответчик. Призывают всех холопов на волю отпустить и кабальные записи изодрать. Увидел я и до боли знакомые мне слова о единении вер и церквей и о поиске путей к Господу. И еще несколько поленьев в костер: что призывают те еретики ввести в церквях порядок люторский, чтобы молящимся не стоять в церкви, а сидеть; исконно православное единоголосие заменяют многоголосием, а как всяк начнет по своему разумению петь, так держава и порушится; а новые росписи храмов Московских и дворца царского не мысли благочестивые навевают, а лишь соблазн плотский.

«Надо же, — мелькнула у меня отстраненная мысль, — все в кучу без разбору свалил: и субботу, и порядок люторский, и многоголосие римское. А я его за умного человека держал».

Потому как донос был подписан полным именем: Иван Михайлов сын Висковатов, дьяк Посольского приказа.

Но не это меня удивило, а то, что буквально к каждой хуле имя Сильвестра примешивалось, и получалось, что он есть главный еретик и потрясатель церкви и державы.

— Неправда то! — воскликнул я.

— Неправда, говоришь, — улыбнулся грустно Макарий, — что ж, тебе, быть может, и виднее, коли ты с теми еретиками дружбу давнюю водишь. Вот только друг твой любезный Матвей Башкин все под пыткой подтвердил и много чего еще добавил, о чем его и не спрашивали.

«Матвей — на дыбе! — скорбно воскликнул я про себя. — О, юноша светлый, не так ты хотел пострадать за людей!»

От Макария побежал я к Сильвестру, надеясь у него новые подробности разузнать, а еще пуще надеясь, что застану его в храме Благовещенья, а не в избе пыточной. Сильвестр был один в храме и пребывал в таком расстройстве, в каком я его никогда более не видел.

— Князь светлый, святая душа, один ты навестил меня в скорби! — с такими словами бросился он ко мне на грудь, — Все отвернулись, лишь заслышав о доносе том злоречивом. Помоги мне, князь! Защити! Не выдержу я пытки, — заскулил он мне в ухо, — боли телесной боюсь, наговорю того, чего и не было. Не за себя, за всех вас страшусь!

— И на старуху бывает проруха! Как же я, дурак старый, раньше-то на сего дьяка внимания не обратил? — запричитал Сильвестр. — Он ведь, окаянный, уже нападал на меня, да я отмахнулся. — Сильвестр заметался по полутемному храму, разжигая свечи. — Вот этой иконой, этими росписями меня корил, — поволок он меня в боковой придел, — ну что в этой иконе греховного? Богоматерь, как живая, и вся радостью материнства светится.

— Не по канону православному написана, — протянул я неуверенно, даже не глядя на икону, знал я ее хорошо, и будила она во мне мысли пусть и не низменные, но все же не совсем божественные.

— Не по-древнему, это признаю, но по-православному, святыми монахами Печерского монастыря написана, и зря Висковатый говорит, что они у италийца Перуджинова обучались. Никогда они из своего угла не вылезали! Да и преподнесена она храму самим Даниилом Романовичем, посмел бы этот шелудивый пес на царского шурина гавкать при живом Иване.

«Жив Иван! — возмутилось все во мне, и от того возмущения мысль родилась: — Он о Захарьине ничего и не говорит, он только тебя обвиняет!» Но я эту мысль притушил, зря, как впоследствии выяснилось.

— Сюда посмотри, — тянул меня за рукав Сильвестр к фреске на стене, — любому же ясно, что это лжепророк, которого бесы корежат, и Иисус тех бесов изгоняет. А Висковатый кричал, что это девка срамная телесами трясет.

— Так это — лжепророк! — вскричал я. — Теперь ясно вижу! Напраслину дьяк навел! — И продолжил спокойно: — Вообще, зря он на художество напал, это все с благословения митрополита делалось, да что там с благословения, я ведь сам видел, как Макарий тайком краски брал и фигуры всякие малевал.

— И это верно, — обрадованно подхватил Сильвестр, — Макарий с монашества к этому делу пристрастен.

Тут он на моих глазах стал успокаиваться, и задумываться, и губами шевелить, а руки между тем свечи непроизвольно гасили, то у него от скаредности.

— Ты, Юрий, домой иди, там тебя, поди, заждались, — выпроводил он меня, — а я к Алексею побреду, посоветоваться надо.

А через день и суд состоялся, с этим на Руси никогда не тянули, либо сразу, либо уж никогда, так и сиди в темнице без суда до самой смерти. Чьей? Это кому как повезет.

Весь Собор церковный собрался, и все бояре, и весь двор. Вот только обвиняемых не было, не смогли их по немочи доставить, а еще говорили, что Федор Башкин да старший из братьев Борисовых Иван в уме немного тронулись и такую хулу извергали, что для спокойствия душевного лучше никому и не слышать. Зачитывали лишь листы сыскные, и из них все всем было ясно.

Святые отцы не преминули всю ересь выявленную по косточкам разобрать и собранию высокому показать, в чем, собственно, ересь состоит. Без толкования простому человеку в этом ни в жизнь не разобраться. Вот и я с ужасом услышал, что в столь полюбившейся мне мысли «Бог создал и благословил человека животна, плодна, словесна, разумна, смертна, ума и художества приятна, праведна, безгрешна» обнаружено ровно семнадцать отклонений от канона, из них три тянут на анафему и вечное проклятие, четыре на отлучение от церкви, остальные — так, по мелочи, от года до пяти, епитимьи, конечно.

И линии жизни, как выяснилось, всего две: духовная и плотская. Первая ведет в рай, вторая — в ад. А как же люди душевные, земные, простые, как я? Получается, им тоже в ад нисходить. Не хочу!

Но из всех присутствовавших только я, кажется, от этого страдал. Остальные тихо зевали и готовились к главному блюду — Сильвестру. Тот в темном и даже несколько потрепанном одеянии сидел с краюшку и тихо поджаривался в огне ненавидящих взглядов. Я и предположить не мог, что у него столько врагов, особенно среди святых отцов, но, поразмыслив, решил, что нет в том ничего удивительного, обидно многим, что протопоп безвестный такую власть в государстве забрал, что ни одно назначение, даже и первых лиц, мимо него не проходит, и из-за этого всем приходится к нему на поклон ходить. Ладно бы хоть подарки принимал, это дело привычное, понятное и берущего унижающее, так нет же — брезгует дарами нашими чистосердечными и взамен беседами нравоучительными щедро кормит!

Налетели на Сильвестра, как коршуны, но он отвечал твердо, ни капли недавнего страха я в нем не заметил. Почти все обвинения против еретиков признавал, даже исправлял с готовностью всякие несуразности, чтобы картина стройнее выходила, и всякие детали от себя прибавлял, топя обвиняемых еще глубже, но!

— Делал я то по прямому приказу царя нашего благословенного Ивана Васильевича для розыску, ибо раньше вас всех нам ведомо стало о той ереси! — говорил Сильвестр, повышая голос. — И князь Юрий Васильевич в том участвовал и все брату своему венценосному доносил, и при моих докладах едва ли не ежедневных присутствовал.

Тут он перст в меня уставил и очами пламенеющими воззрился, призывая свидетельствовать. Вот ведь как повернул поп лукавый! Меня впутал и тут же спас. Долг платежом красен, я кивнул головой и щеки надул. А вы бы что сделали на моем месте?

Сильвестр увидел, что суд он переломил, и сам в наступление бросился, принялся дьяка Висковатого чихвостить. В этом весь Собор церковный и митрополит первым оказались вдруг с ним заодно, негоже-де дьяку-невеже о святости рассуждать и церковь учить, как иконы писать.

— Знал бы ты свои дела, которые тебе положены — не разроняй свитков посольских, — припечатал Висковатого митрополит.

А чтобы впредь неповадно было, наложили на Висковатого епитимью: год к святому причастию не ходить, скоромного, включая жену, не потреблять, вина не пить и по сто поклонов земных каждый день класть. Но дьяк тому наказанию малому был даже рад, уж больно отцы святые распалились.