Личная терапия - Андрей Столяров

Ромлеев доливает себе заварки из чайничка. Аромат от нее такой, что, наверное, слышен даже у Клепсидры в приемной. Затем он добавляет туда чуть-чуть кипятка, неторопливо отхлебывает и ставит чашку на салфеточку из цветной наборной соломки.

Это у него получается как-то очень значительно.

– А вы знаете, сколько сил вложено в институт? – спрашивает он после паузы, которая кажется мне бесконечной. – Вы ведь даже, наверное, вообразить не сможете, что это было первоначально. Вы пришли сюда всего год назад, и уже не застали той безнадежности, которая здесь царила. Вот тут, – палец его указывает в угол, – не было штукатурки. А вот здесь вместо паркета был набит кусок жести. Я уже не говорю об отделах и лабораториях. Была, Валентин Андреевич, такая зима. когда за четыре месяца у нас топили всего два раза. На всех этажах трубы полопались. Вы хоть представляете, чего стоило придать институту нынешний облик?

Вопрос этот, естественно, риторический. Ответа Ромлеев не ждет. Здесь подразумевается нечто совершенно иное. И вот, глядя в его глаза, исполненные сейчас отстраняющего сожаления, вдыхая аромат чая, который, конечно, был заварен для меня не случайно, откидываясь на диванчике, куда меня посадили тоже не просто так, я вдруг начинаю догадываться, что все уже решено. Все уже обдумано, по-видимому, еще вчера вечером, все просчитано, сопоставлено, рассмотрены все имеющиеся варианты. Найдено единственное решение, могущее урегулировать ситуацию, и сейчас это решение будет проведено в жизнь. Причем мне даже понятно, какое это решение. Дело ведь не столько в Мурьяне, сколько во всей обстановке, складывающейся вокруг института. Ромлеев действительно вывел его за последние годы на определенные рубежи, институт начал работать и приобрел как в научной, так и в общественной сфере определенный авторитет. Он стал «фирмой», с которой необходимо считаться. Однако рубежи эти еще по-настоящему не закреплены. И прежде всего, не закрепился на них, как следует, сам Ромлеев. Он – слишком недавно. У него еще нет настоящего административного имени. Нет подлинного врастания в международный управленческий «дерн», нет крепких связей, страхующих от любых неожиданностей. Все это только-только начинает у него образовываться. Было бы очень обидно споткнуться сейчас на каком-нибудь пустяке. Тем паче, что многие только и ждут, когда он споткнется. Тот же Рокомыслов, зануда, давно уже мечтающий занять место директора, тот же дундук Семайло, роющий землю, чтобы подняться хотя бы на уровень начальника сектора. Им дай только повод, чтобы перейти в наступление. А повод здесь, если рассуждать объективно, просто великолепный: плагиат, скандал, безобразная драка, которую устроил один из сотрудников. Обвинение в создании «зомбирующих методик» тоже может сыграть не последнюю роль. По крайней мере для западников это вопрос очень болезненный. Одно дело предоставлять гранты на «демократическую» науку, тем более, что они в скором времени будут возвращены в виде «продаваемых» результатов, и совсем другое – пусть косвенно, финансировать нечто, отдающее военной спецификой. Тут западные товарищи нас не поймут. К тому же, если уж говорить об администрации города, то ее Рокомыслов в качестве директора института устроит гораздо больше. Потому что у Ромлеева – энергетика, у Ромлеева – цель, ради которой он, собственно, и работает. Ромлеев способен иногда сказать «нет» и потом стоять на своем. У него есть интересы выше сиюминутных. Рокомыслов же в такой ситуации спорить не будет. Он просто вытянется по стойке «смирно» и отрапортует, что «все будет сделано!».

Вот, о чем я догадываюсь, глядя в глаза Ромлееву. И еще прежде, чем успеваю сообразить, как следует в таком положении поступить, слышу свой голос, который на редкость сухо и невыразительно сообщает, что мне все понятно и что я готов прямо сейчас написать заявление об уходе. Интересно, что я испытываю при этом некоторое облегчение. Видимо, подсознательно я ожидал именно такого поворота событий. Более того, теперь, когда данное предложение отчетливо сформулировано, я вдруг чувствую, что это и в самом деле будет для меня лучшим выходом. Не разбираться ни в чем, ни в коем случае ни перед кем не оправдываться, ничего не доказывать, не пускаться ни в какие путаные объяснения; сразу отрезать все это, перевести в прошлое, которое уже начинает подергиваться дымкой забвения.

Я вижу, что Ромлеев чуть ли не счастлив. Он, видимо, ожидал гораздо более долгого и тягостного разговора. И поскольку, благодаря моей внезапной уступчивости, такого разговора удалось избежать, Ромлеев тоже хочет сделать мне что-то приятное. Он перегибается через стол, по-дружески прикасается к моему запястью и доверительно сообщает, что никаких крайностей вроде заявления об уходе не требуется. Вы же у нас до сих пор не в штате, а на договоре? Вот и давайте: договор, который, кстати, уже заканчивается, пока не будет возобновлен. Вы вовсе не увольняетесь, Валентин Андреевич, ни в коей мере, вы просто какое-то время не будете числиться среди наших сотрудников. Ну а там, скажем, где-нибудь через год – посмотрим. Год –большой срок. За год может многое измениться.

Я отвечаю, что меня лично это вполне устраивает. И затем поднимаюсь, поскольку ясно, что беседа окончена.

Ромлеев провожает меня до дверей. Он немного смущен и как-то странно подергивает поднятыми к груди пухленькими ладонями. Будто хочет задержать меня еще ненадолго, но не решается. А когда я уже берусь за медную витиеватую ручку, вдруг осторожно трогает меня за плечо, чуть-чуть поворачивает, искательно улыбается и, понизив голос, хотя в кабинете, кроме нас, никого нет, спрашивает:

– Валентин Андреевич, а вы в самом деле… м-м-м… Извините, конечно… м-м-м… съездили ему по физиономии?

– Именно так, – подтверждаю я.

И озабоченное, напрягшееся лицо Ромлеева внезапно светлеет.

У него даже глаза сияют, как у ребенка.

Он стискивает мне локоть.

– Валентин Андреевич, дорогой!.. Если б вы только знали, как я вам благодарен!..

Далее мы обсуждаем сложившуюся ситуацию с Никитой и Авениром. Мы это делаем в той исключительно деловой, жесткой, энергичной манере, которую выработали в свое время именно для дискуссий такого рода. Ничего лишнего, никаких лирических рассуждений «вообще», никаких эмоций, только – непрерывное, упорное продвижение темы. Все, что не относится к делу, беспощадно отбрасывается. Вот и сейчас Никита, нетерпеливо постукивая авторучкой по столику, напоминает, что никаких отклонений от устоявшегося регламента не допустит.

В результате мы проворачиваем эту работу довольно быстро. Сначала мы обсуждаем версию, при которой все трое заявляем Ромлееву о своем уходе из института. И Никита, и Авенир уже в курсе того, что предлагает Ромлеев, и, готовы, если потребуется, уйти вместе со мной.

Эта версия отвергается нами почти сразу же. Совершенно ясно, при таком раскладе событий на нашей общей работе можно будет поставить крест. Разумеется, каждый из нас вполне способен устроиться куда-нибудь по отдельности – Авенира, скажем, уже не раз пытался заполучить один из самых серьезных аналитических центров, да и Никита с его опытом научного менеджмента, конечно, не пропадет. Однако вероятность того, что нам удастся собраться где-нибудь вместе, пренебрежимо мала. Кто же возьмет к себе сразу целую группу? А это значит, что тема «ностратических языков» будет законсервирована. Пропадет наработанный материал. Остановится тот сюжет, который у нас обозначился в предыдущие месяцы. Авенир не сможет защитить докторскую диссертацию, что ему уже давно пора сделать, а Никита, как бы он ни напускал на себя полное безразличие, будет вынужден начать с гораздо более низкого организационного уровня, чем сейчас. Менеджеров везде хватает. Ему еще придется доказывать свою деловую ценность. Такой жертвы я от них принять не могу.

Более продолжительную дискуссию вызывает версия, предложенная Авениром. Авенир исходит из того вполне очевидного факта, что решающую роль в дальнейшем развитии ситуации будет играть общественное мнение института. Сейчас оно форматируется очень специфическим образом: инсталлируется тот «контент», содержание, которое было создано Мурьяном и Выдрой. Но ведь мы можем начать инсталляцию противоположного содержания, и не факт, что обязательно проиграем борьбу за этот негласный электорат. Не так уж трудно отформатировать групповое сознание должным образом. Следует лишь подойти к этой задаче именно как к решению определенной научной проблемы: сформулировать для начала «рабочую философию» нашей версии, свести ее в слоганы, то есть превратить в удобное конспективное мировоззрение, с другой стороны – создать для него мощную периферийную зону, набор тех фактов и аргументов, которые мы можем использовать. А затем, это примерно дня через три, начиная с сегодняшнего числа, начать трансляцию нашего «контр-контента» в общественное сознание. Причем индоктринация эта, будем называть ее так, вовсе не должна быть по своему охвату тотальной; достаточно будет внедрения в точки активного переизлучения информации: тот же Сашка Барашкин, у которого громадное количество разных контактов, тот же дундук Семайло, который всю жизнь таскается по отделам и рассказывает анекдоты. Ну и конечно специально отобранная группа поддержки: Нонна, Балей, Мильк, Решетников, еще, наверное, человека три или четыре. Здесь надо будет тщательно поработать со списком. Главная наша надежда в том, что эта проблема – технологизируется. А раз так, значит удастся привести ее к определенному результату. Кстати, общественное сознание, как вы знаете, очень консервативно; если его структурировать должным образом и на достаточную психологическую глубину, оно в таком виде будет существовать неопределенно долго. В общем, шансы у нас, несомненно, имеются. Надо воспользоваться моментом, чтобы решить проблему более-менее окончательно.