Цвет убегающей собаки - Ричард Гуинн

— И к чему же мы пришли, Андре? Или вы предпочитаете, чтобы вас называли Бернаром, как Роше? Мы-то с Нурией как вписываемся в вашу схему? Или вы тоже прозрели нас? Между прочим, с каких пор вы меня преследуете? Это вы «устроили» нашу встречу в музее Миро? И заплатили людям крыши, чтобы они шпионили за нами?

Лукас чувствовал, что с каждым новым вопросом все больше выходит из себя. Он не хотел этого, собирался сохранять, по возможности, спокойствие и невозмутимость, но едва открыл рот, как сразу же испытал неудержимую ярость. Они с Нурией стали пешками в игре чьей-то больной фантазии. Их притащили сюда, как тюки, для участия в поставленном Поннефом танце дервишей, или дуалистов-маргиналов. Задета была и гордость Лукаса, потому что детерминистское видение Поннефа означало покушение на неизменную веру Лукаса в свободную волю и высшую власть случая. Приятно было считать, что все происходит само по себе, без каких-то особенных причин извне. Это вполне соответствовало его атеистическим убеждениям и самому стилю жизни, когда ничему не придается чрезмерного значения. Так что стать пешкой в чьей-то партии, цель которой установление всемирной религии, — едва ли не худшее, что могло с ним случиться.

Поннеф подвинулся поближе к Лукасу и улыбнулся. Это была улыбка исполненного достоинства, более того — святого человека с таинственно мерцающим взглядом. Улыбка, предназначенная, возможно, для того, чтобы Лукас понял все ничтожество личной злости.

— Давайте пока поговорим лично о вас, вне связи с Нурией, — предложил он. — Вы рано мне начали являться во снах. Вокруг вас распространялось особенное свечение, или, вернее, не свечение — человеческая фигура колебалась. Это был Раймон Гаск, то есть вы сами. О нем сохранились некоторые подробности. Простой пастух по виду, он был серьезным и благочестивым верующим. Популярный человек, с богатой внутренней жизнью, верный муж, заботливый родственник. Почему у него так и не было детей, осталось для жителей деревни загадкой, но мне кажется, я знаю ответ. По-моему, Роше делился своими намерениями с четырьмя людьми задолго до бегства из Мелиссака. Эти четверо были — двое перфекты, Раймон Гаск и Клэр Гаск. Еще до падения Монсегэра Роше обнаружил, что человек сам может выбрать наиболее благоприятный момент для своей реинкарнации. Он нашел тайный вход, ведущий в потусторонность, и отобрал спутников для этого путешествия. Бездетность Гасков стала частью общего замысла. В том, что они готовы последовать за ним на край пропасти, Роше не сомневался, но имеет ли он право требовать, чтобы и дети сделали этот шаг? Он тайно переговорил об этом с супругами и пообещал им спокойную жизнь в будущем, когда у них родятся дети, и им не выпадет судьба изгоев — отпрысков известных еретиков, которым не повезло родиться в столь суровую историческую пору. И действительно, лучше сейчас, чем в 1240 году, вы не находите?

На мгновение Лукас потерял дар речи. Разговоры о двери, ведущей в другую жизнь, о насильственном перемещении в конец XX века, с тем чтобы воспитать детей в более либеральную эпоху, уже выходили за пределы чистой фантазии, напоминая скорее неизвестный науке род безумия. В рассказе Поннефа обнаружилось некое противоречие тому, о чем Лукас прочел прошлой ночью. Кажется, в рассуждениях этого человека образовалось слабое место.

— Но если перфекти, — прервал его Лукас, — избавлены от будущих реинкарнаций, тогда каким же образом вы, или Роше, каковым себя считаете, вновь появился среди четырнадцати верующих?

Поннеф и бровью не повел.

— Очень хороший вопрос. Я собирался ответить на него в свое время. Попозже. Но можно и сейчас. Мне кажется, Роше и еще двое перфекти были избраны для реинкарнации вместе со своими последователями. Быть может, перед прыжком в пропасть им было даже даровано утешение, хотя в том не было необходимости. Ведь решено было, что реинкарнация настанет для всех в одно и то же время. В любом случае без участия Роше катаризм как учение сохраниться не мог, и коллективная воля общины выражалась в том, что все ее участники в будущей жизни останутся вместе — они возродятся в более благоприятной исторической эпохе.

Решив из-за молчания Лукаса, что тот не способен ничего противопоставить этой логике, Поннеф продолжал:

— Теперь, если не возражаете, вернемся к вашей роли в этой истории. Вы с самого начала были ключевым элементом в формировании нашей общины. Нашей физической встрече предшествовали годы, когда я видел вас, в том смысле, какой я вкладываю в это слово. Конечно, я был очень близко, когда вы жили в Оде. Вы неизменно являлись мне, опутанный виноградными лозами, — чисто дионисийское видение. В вас была заключена мощная энергия, земное начало, которое я столь ценю в мужчинах.

В ответ на откровенную лесть Лукас лишь насупил брови.

— Позже я выяснил, что вы работали на сборе винограда в окрестностях Лезиньяна, а в этой местности издавна селились катары. По-моему, в те годы ваша жизнь определялась именно дионисийской стихией. В какой-то момент, правда, я потерял вас из виду, но задним числом думаю, это к лучшему. После переезда в Барселону вы немного посерьезнели, остепенились, хоть и остались по-прежнему горделивым и самоуверенным атеистом.

Лукас лишь заворчал. Нельзя позволить этому типу, решил он, вывести меня из равновесия. Важно сохранять спокойствие. Надо четко понять, каким именно умственным расстройством страдает Поннеф. К тому же кое в чем с ним можно согласиться. Да, он, Лукас, несомненно, атеист, вполне вероятно, и гордец. Да и самоуверенности хватает.

— Я обнаружил, — заключил Поннеф, — некоторые любопытные соответствия между вами и Раймоном. Выискивал и отмечал я их не из праздного любопытства, но потому что такие детали свидетельствуют в пользу достоверности других раскрытых мною случаев реинкарнации. Например, не всегда внутри нашей общины можно проследить закономерности в днях рождения ее членов, но то, что вы с Раймоном родились в один день — 22 июля, — представляется далеко не случайным. Это исключительно важная дата в истории катаров. Как вам, должно быть, известно, это день поминовения Марии Магдалины, игравшей на протяжении целых столетий столь значительную роль для некоторых конгрегаций катаров, как и для других маргинальных, скажем так, христианских сект. Марии первой явился воскресший Христос, Мария любила Иисуса и в мирском, и в духовном смысле. Цыгане племени миди поклоняются ей и доныне. Существует даже народное предание, будто Мария Магдалина и Христос бежали из Святой Земли и осели на юге Франции.

При этом ее день — день вашего рождения — совпадает с датой двух самых ранних и в каком-то смысле самых страшных, самых кровавых эпизодов в истории крестовых походов против катаров, которые возглавлял Симон де Монфор, набравший отряд наемников на севере Франции. Один произошел в 1209 году, вблизи Безьера, другой — на следующий год, в тот же день. Все было тогда Против катаров. «Убивайте всех, Бог сам узнает своих», — распорядился епископ Безьера Эмори, когда его спросили, как солдатам отличить катаров от католиков. Кровопролитие было поистине ужасным, и дата эта отпечаталась в памяти катаров всего Лангедока как самый святой и самый проклятый день в истории.