Президент Фу Манчи - Сакс Ромер

Хэпберн поднялся на ноги и подошел к высокому парапету, ограждающему садик на крыше. Сейчас он находился гораздо ниже сорокового этажа «Регал-Тауэр» — но гораздо ближе к зданию с куполом.

— Он всегда выходит ночью. Только иногда я сплю и не вижу его.

Именно слово «ночью» помогло Хэпберну ухватить ускользающее воспоминание — воспоминание о трех освещенных окнах на самом верху «Страттон-Тауэр», на которые он обратил внимание в ту ночь, когда они с Найландом Смитом ждали появления Мухи — Карло.

Марк повернулся и взглянул на Робби с новым интересом.

— Так ты говоришь, он делает головы?

— Да. Я видел.

— По ночам?

— Не всегда.

— И потом разбивает их?

— Да, всегда разбивает.

— А как он разбивает их, милый? — спросила Мойя, искоса взглядывая на серьезное лицо Хэпберна.

Согласно сопровождавшемуся выразительными жестами рассказу мальчугана, этот сумасшедший сбрасывал головы с балкона на купол, где они и разбивались вдребезги.

Глубоко тронутый видом очаровательной матери, обнявшей прелестного сына, Хэпберн поддался искушению наклониться и еще раз ласково взъерошить каштановые кудри малыша.

— Похоже, ты здесь не скучаешь, Робби!

Позже Марк Хэпберн сидел в изящно обставленной гостиной, глядя на Мойю Эдер. Она улыбнулась почти застенчиво и заговорила:

— Наверно, вам трудно понять, но…

Дверь открылась, и в гостиную просунулась кудрявая головка.

— Дядя Марк, не уходи, пока я не попрощаюсь с тобой! — улыбаясь, крикнул мальчуган и исчез.

Марк Хэпберн смотрел на Мойю, которая с притворной суровостью знаком прогнала сына прочь, и задавал себе вопрос: есть ли на свете что-нибудь более прекрасное, чем молодая любящая мать.

— Я рад, — сказал он, и в его монотонном голосе прозвучали новые, странные нотки, — что у вас в жизни есть такой большой интерес.

— Это единственный мой интерес, — просто ответила Мойя. — Я живу для него. В противном случае, — она покачала головой, — меня бы здесь не было.

— И все же я не понимаю, почему вы служите этому человеку, которого называете Президентом.

— Все очень просто. Все выходы из здания день и ночь охраняются невидимыми стражами. Когда Робби с няней выходят на улицу, за ними неотступно следят до самого их возвращения. Сыну запрещено гулять по улицам — их с Мэри Гофф отвозят в сад одного особняка на Лонг-Айленде. Это единственная его игровая площадка — за исключением садика на крыше.

— Боюсь показаться тупым, но я все еще не понимаю.

— Эти апартаменты принадлежат Президенту, хотя он редко появляется здесь. Мэри Гофф — моя собственная служанка. Она работает у меня со времени рождения Робби. Больше… у меня никого нет. Однажды Робби исчез на целых два месяца…

— Его похитили?

— Да. Его похитили. Это произошло еще до всего… Потом Президент послал за мной. Естественно, я сходила с ума от отчаяния… думала, просто умру. Он сделал мне предложение, которое, наверное, приняла бы любая мать. Я согласилась без колебаний. Мне разрешается приходить сюда, даже приводить друзей — пока я выполняю возложенные на меня обязанности. Если я подведу Президента… — она закусила губу, — я никогда больше не увижу Робби.

— Но в конце концов в этой стране существует закон! — горячо воскликнул Марк Хэпберн.

— Вы не знаете Президента, — ответила Мойя. — А я знаю. Никакой закон не остановит этого человека, если он решит похитить моего сына. Вы дали мне обещание — и вы ведь сдержите его? Вы ведь не попытаетесь ничего предпринимать в отношении Робби без моего ведома?

Несколько мгновений Марк Хэпберн молча смотрел на нее, потом ответил:

— Не попытаюсь, хотя нахожу ситуацию крайне неприятной. Я подвергаю вас серьезной опасности… Вы имеете в виду… — он поколебался, — что о моем сегодняшнем визите будет доложено Президенту?

— Конечно. Но старые друзья семьи допускаются к Робби. Полагаю, вы достаточно хорошо осведомлены о моей жизни, чтобы сойти за старого друга?

— Да, — сказал Марк Хэпберн. — Можете считать меня своим старым другом…

В комнате, где Обладатель Феноменальной Памяти спокойно работал над странным произведением искусства, послышался отдаленный звонок, и янтарно-желтый свет погас.

— Последний рапорт от номера, ответственного за охрану Третьей базы, — раздался ненавистный повелительный голос.

— Рапорт поступил в пять часов пятнадцать минут. Полиция стягивает большие силы. Доступ китайцев к районам один, два и три запрещен. Личность агента до сих пор не установлена. Несколько детективов и федеральных агентов с полудня заходили в заведение By Кинга. Конец донесения от номера Сорок Первого.

Последовало несколько мгновений молчания. Обладатель Феноменальной Памяти прикурил в темноте новую сигарету от окурка старой.

— Последний рапорт от номера, ответственного за Айлин Брион, — приказал голос.

— Поступил в четыре часа сорок пять минут. Бородатый человек в очках и пальто с меховым воротником — на вид приблизительно лет тридцати пяти — прибыл вместе с ней в апартаменты в три часа двадцать девять минут. Оставался там в течение часа. По выходе оттуда пешком направился к «Гранд-Сентраль». Там оперативники потеряли его в толпе. Конец донесения от номера Тридцать Девять.

— В высшей степени неудовлетворительная работа. Последний рапорт из «Регал-Атениэн».

— К настоящему времени поступил только один, в пять часов десять минут вечера. В связи с долгим отсутствием федеральных агентов Хэпберна и Смита у номера возникло предположение…

— Предположение — это не рапорт, — резко произнес гортанный голос. — Какой именно номер у этого наблюдателя?

Последовала короткая пауза.

— Подключите записывающее устройство к телефонам, — приказал затем властный голос. — Вы свободны на четыре часа.

Комнату вновь залил янтарно-желтый свет. Трагическим жестом откинув со лба гриву белоснежных волос, скульптор подсоединил к телефонам диктофон, который во время его отсутствия записывал поступающие сообщения. Ни один звонок не раздался, пока Обладатель Феноменальной Памяти любовно собирал свои инструменты, составляющие единственную радость его одинокой жизни.

Взяв незаконченную работу, он вышел через потайную дверь и спустился в неприбранную комнату, которой ограничивалось пространство его существования.

Старик распахнул настежь французские окна и вышел на балкон.

Закатное солнце в безоблачном небе бросало странные красные отсветы и багровые блики на невообразимые каменные здания, расцвечивало алым гладь далеких вод, и в фантастическом вечернем освещении Нью-Йорк представал в совершенно новом, неузнаваемом виде — даже для усталого взора человека, так часто взиравшего с высоты на город.