Президент Фу Манчи - Сакс Ромер

— Спасибо. Думаю, нам следует тогда обращаться друг к другу по именам. Поэтому я разрешаю вам называть меня Мойей. А как мне называть вас?

В глазах миссис Эдер заплясали веселые огоньки, и над левым уголком ее губ появилась маленькая ямочка.

— Марк.

— Спасибо, — сказала Мойя. — Наверное, очень скоро вас окрестят «дядей Марком».

Доктор Фу Манчи нажал на кнопку на столе, и янтарно-желтый свет погас в помещении под куполом, где Обладатель Феноменальной Памяти после многих часов неторопливой работы заканчивал очередную глиняную голову величественного китайца.

— Последний рапорт от номера, ответственного за патрулирование Мотт-стрит, — кратко приказал гортанный голос.

— Получен в три часа десять минут пополудни. Гласит следующее: с полудня число правительственных агентов и представителей полиции здесь увеличилось вдвое. Доступ ко входам номер один и два невозможен. Руководство силами осуществляет хорошо вооруженный правительственный агент, личность которого до сих пор не установлена. Обстоятельства указывают на возможность облавы. Рапорт от номера Сорок Один.

Янтарный свет вновь залил помещение с готическими окнами, и скульптор с зажатой в зубах сигаретой продолжил работу над выпуклыми надбровными дугами глиняной головы.

Доктор Фу Манчи сидел некоторое время с закрытыми глазами. Его первые шаги в решающем сражении оказались удачными. Сделать следующий ход было труднее. Обыкновенный человек не смог бы долго дышать спертым воздухом этого кабинета. Сероватая струйка дыма поднималась из стоящей на углу стола курильницы. У доктора Фу Манчи были свои методы стимуляции умственной деятельности. Наконец он нажал какую-то кнопку, и на пульте загорелось две лампочки.

— Слушай внимательно мои указания, — после недолгого молчания произнес он по-китайски.

— Слушаю, хозяин, — ответил голос Сэма Пака.

— Противник собирается напустить на нас собак. Слушай же со всем вниманием. Никто не должен входить на Третью базу или выходить из нее до моих дальнейших распоряжений. Двери, ведущие к выходам на улицу, должны оставаться запертыми. Наши ночные гости войдут через речные ворота. Ты отвечаешь за их безопасность. Все они важные особы; некоторые — выдающиеся личности. Буду держать тебя в курсе дела…

— Вот, Марк… Пока вы здесь, я буду называть вас по имени. Вот — причина моей беспомощности…

Через французские окна Марк Хэпберн выглянул из расположенных на крыше небоскреба апартаментов в небольшой садик со скудной зимней растительностью и замерзшим фонтаном. Должно быть, весной и летом здесь был чудесный уголок. В лучах морозного солнца маленький кудрявый мальчуган возился с няней — солидной женщиной средних лет. Она — по предположению Хэпберна, обычно мрачная, — сейчас весело смеялась, глядя на своего подопечного.

Веселость ее не производила впечатления натужной веселости исполнительной служанки. Это была неподдельная искренняя радость. Положив у стены несколько подушек, мальчик пытался встать на голову, и няня разражалась безудержным смехом всякий раз после падения своего раскрасневшегося от натуги подопечного. Вскоре малыш оставил свои акробатические упражнения и, улыбаясь, уселся на подушке.

— Ну, слава Богу, угомонился! А будешь продолжать — вся кровь прильет к твоей маленькой головке! — воскликнула женщина с заметным ирландским акцентом.

— Неужели у меня в голове есть кровь, Гоффи? — спросил мальчик, широко раскрыв глаза. — Я думал, она доходит только досюда. — И он указал пальчиком на горло.

— А откуда, ты думаешь, она берется, когда у тебя из носа идет кровь?

— Никогда не думал об этом, Гоффи!

Марк Хэпберн смотрел на растрепанные ветром каштановые кудряшки, ясные голубые глаза, очаровательные губы, округлое личико — и испытывал незнакомое ему доселе смешанное чувство жалости и неожиданной нежности. Он медленно повернул голову и взглянул на Мойю Эдер.

Губы ее дрожали, но в глазах светилось счастье. Она улыбалась и молча ждала.

— У меня нет вопросов, — сказал Марк Хэпберн, и голос его прозвучал мягче обычного. Он помнил содержание досье на Мойю Эдер, которое собрал с таким трудом. — Я должен был догадаться сразу…

— Да, — кивнула Мойя. — Это мой сын. Ему только что исполнилось четыре…

Когда в скором времени Марк Хэпберн встретился с Робби Эдером лично, мальчик одобрил в новом знакомом все, за исключением колючей бороды. Это был прямодушный маленький разбойник с обезоруживающей улыбкой, который не старался скрыть своих симпатий и антипатий.

— Ты мне нравишься, дядя Марк. Только усы у тебя дурацкие, — подытожил он свои впечатления.

Подобным образом выраженная нелюбовь к бородам и усам вызвала бурный протест со стороны потрясенной няни и подробный допрос со стороны Мойи, которая строго хмурилась, хотя в глазах ее плясали веселые огоньки. В ходе допроса выяснилось, что усы и лохматые волосы ассоциировались у Робби с особой формой сумасшествия.

— Я знаю там одного такого… — объяснил мальчуган, неопределенно показывая куда-то наверх, вероятно, на небо. — У него волосы развеваются на ветру прямо как у тебя. И у него такие же смешные усы. Он делает головы. Потом поднимает их вот так и разбивает. Так что видишь, дядя Марк, он действительно сумасшедший.

Робби широко улыбался.

— О чем ты, Робби? — Мойя присела на подушку, обняла сына за плечи и подняла взгляд на Марка. — А вы понимаете, о чем он говорит?

Марк медленно покачал головой, глядя в обращенные к нему прекрасные глаза — такие похожие и в то же время такие непохожие на глаза мальчика. Он вдруг почувствовал себя совершенно счастливым — но тут же постарался задушить эту незнакомую радость (как он мог быть счастливым в тяжелые времена противостояния, убийств, гнусного лицемерия?!) холодной рукой пуританина. Няня Гофф ушла, оставив их троих в садике.

Какое-то новое выражение, появившееся на лице Хэпберна, заставило Мойю отвернуться. Она прижалась щекой к кудрявой головке сына.

— Мы не понимаем, о чем ты, малыш. Объясни, пожалуйста.

— Я говорю об одном человеке, который мужчина, — настойчиво объяснял Робби, поднимая лицо к матери. — И он живет там, наверху.

— Где именно, Робби?

Мойя искоса взглянула на Марка Хэпберна. Он пристально смотрел на нее.

Мальчик ткнул пальчиком вверх.

— На самом верху вон той высокой башни.

Марк Хэпберн взглянул в ту сторону, куда указывал Робби. Малыш имел в виду «Страттон-Тауэр», одно из самых высоких зданий Нью-Йорка — именно оно являлось составной частью городского пейзажа, открывавшегося из окон их со Смитом номера в отеле «Регал-Атениэн». Молодой человек продолжал смотреть на небоскреб, пытаясь ухватить какое-то смутное воспоминание, пробужденное в уме видом похожего на обелиск здания с остроконечным куполом, которое четко вырисовывалось на фоне голубого холодного неба.