Русь. Строительство империи 7 - Виктор Гросов

И ключевую роль в этом плане играл Кучюк. Этот хитрый печенежский хан ненавидел хазар не меньше моего, если не больше. Обещание богатой добычи, возможность отомстить старым врагам и щедрая плата серебром сделали свое дело. Он согласился сыграть в мою игру, хотя я прекрасно понимал, что его верность — вещь крайне ненадежная и временная. Но сейчас наши интересы совпадали. Ему нужен был хаос и грабеж, мне — отвлекающий маневр.

И вот, наконец, тишину прорезал едва слышный, тонкий свист — условный знак от лазутчиков Веславы, подтверждавший: враг расслабился, момент настал. Я едва заметно кивнул Алеше, стоявшему чуть поодаль в тени. Он тут же растворился во мраке, передавая команду дальше.

И почти мгновенно левый фланг долины, там, где затаилась основная орда Кучюка, ожил. Словно прорвало плотину. Тысячи печенежских глоток взревели в унисон — дикий, гортанный вой прокатился над степью, заставив вздрогнуть даже моих бывалых дружинников. В темноте заметались сотни факелов, выхватывая из мрака несущиеся силуэты всадников в островерхих шапках, вздыбленных лохматых коней, блеск кривых сабель. Воздух наполнился невообразимым шумом: грохотом тысяч копыт, яростным ржанием, лязгом оружия, пронзительными криками.

Четыре тысячи всадников Кучюка начали свой яростный танец. Они неслись вдоль линии вражеского лагеря, поднимая тучи пыли, которая в трепещущем свете факелов казалась кроваво-красной. Они имитировали атаку: с диким гиканьем налетали на передовые хазарские заставы, осыпали их стрелами из своих коротких луков, тут же откатывались назад, чтобы через мгновение появиться в другом месте, сея панику и сумятицу. Шум стоял такой, что, казалось, сама земля дрожит под копытами их коней. Это был чистый, первобытный хаос, великолепно разыгранный спектакль, призванный приковать к себе все внимание вражеского командования.

Я не отрываясь смотрел туда, на левый фланг вражеского стана. Расчет оправдывался. Даже отсюда, с нашего холма, было видно, как там засуетились. Огни костров замелькали чаще, забегали темные фигуры, доносились отрывистые команды, крики военачальников, пытавшихся разобраться в происходящем и организовать оборону. Хазары и византийцы явно всполошились. Я видел, как целые отряды спешно перебрасывались к тому участку лагеря, где сейчас бушевала орда Кучюка. Они стягивали силы, готовясь отразить массированную атаку степняков, которую, несомненно, ожидали с минуты на минуту.

Отлично. Просто превосходно. Рыбка заглотила наживку. Кучюк и его воины отрабатывали свое серебро сполна. Пока они там мечутся, готовясь встретить бурю с одной стороны, настоящая гроза уже тихо собиралась на противоположном фланге. Рядом довольно хмыкнул Ратибор, поудобнее перехватывая топоры.

— Поверили, княже, — пророкотал он тихо. — Глянь, как забегали, болезные. Думают, вся сила там.

Илья Муромец молча поправил на плече свою чудовищную палицу, его глаза в темноте сверкнули предвкушением боя.

Первый акт нашего ночного представления был сыгран безупречно. Враг смотрел не туда. Теперь наступал наш черед. Наш тихий, смертоносный выход на сцену.

Пока там, слева, бушевала искусственная буря, устроенная Кучюком, мы начали свое тихое, почти призрачное движение. Настало время для главного удара, для той самой хирургической операции, ради которой все и затевалось. Я повел за собой ударный отряд — тысячу отборных воинов, лучших из лучших. Мои старые дружинники из Березовки, закаленные в десятках стычек, новгородцы, прошедшие осаду и штурм, воины из недавно присоединенных земель, доказавшие свою преданность. Илья и Ратибор лично отбирали каждого, смотрели в глаза, проверяли снаряжение. Здесь не было случайных людей — только те, на кого можно было положиться как на самого себя. Рядом с ними двигалась еще тысяча — печенеги. Но не те, что сейчас поднимали пыль и шум на другом конце долины. Этих Кучюк выделил по моей особой просьбе: самые дисциплинированные, умеющие передвигаться бесшумно, словно рыси в ночном лесу. Их лица были непроницаемы, глаза горели предвкушением добычи, но они держались тихо, подчиняясь моим знакам и командам своих десятников, которые шли рядом с моими. Удивительно, но степняки могли быть вполне себе спецназом, если правильно замотивировать и поставить задачу.

Мы двинулись не прямо на вражеский лагерь, а вдоль берега Сурожского моря, по узкой полоске земли между водой и начинающимися холмами, на которых раскинулся стан хазар. Путь был не из легких: ноги вязли в песке, местами приходилось обходить валуны и заросли колючего кустарника. Но главное — мы были скрыты от глаз вражеских дозорных, которые сейчас, без сомнения, всматривались в степь, ожидая атаки Кучюка, а не сюда, на этот пустынный, казалось бы, безопасный берег.

Впереди, едва различимые во тьме, скользили тени — лазутчики Веславы. Эти ребята были настоящими мастерами своего дела. Они знали здесь каждую тропку, каждый овражек. Последние часы они провели, ползая буквально под носом у хазар, уточняя расположение нужных нам шатров — ставки византийского интригана Скилицы и предателя Ярополка. Их шатры, как и доносила разведка, стояли немного на отшибе, ближе к нашему, правому флангу, в окружении личной охраны византийца и нескольких десятков хазарских воинов. Видимо, Скилица ценил комфорт и не хотел находиться в гуще шумного и вонючего хазарского лагеря, полагаясь на свою охрану и общую безопасность тыла. Эта его аристократическая брезгливость сейчас играла нам на руку.

Мы двигались в абсолютной тишине. Единственными звуками были мерный шепот волн, накатывающих на берег, да приглушенное, почти неслышное дыхание двух тысяч человек и их коней. Копыта были обмотаны плотной тканью, сбруя подогнана так, чтобы не звенеть, оружие — топоры, мечи, копья, палицы — воины держали в руках или плотно прижимали к себе. Даже печенеги, обычно такие шумные, сейчас двигались с поразительной осторожностью, их узкие глаза внимательно сканировали темноту. Напряжение висело в воздухе, густое, почти осязаемое. Каждый понимал: одна ошибка, один неосторожный звук — и весь план полетит к чертям. Нас просто сметут превосходящими силами еще до того, как мы успеем добраться до цели.

Я ехал в головном отряде, рядом с Ильей и Ратибором. Рука сама собой лежала на рукояти одного из топоров, висевших у седла. Сердце колотилось где-то в горле — не от страха, нет, скорее от возбуждения, от осознания того, что именно сейчас, в эти минуты, решается очень многое. План, который мы так тщательно прорабатывали сейчас воплощался в жизнь. Но одно дело — расчеты и совсем другое — реальность: темная ночь, две тысячи воинов, идущих в самое логово врага, и неизвестность впереди. Одно неосторожное движение, случайный дозорный, собака, учуявшая наш запах — и все может пойти прахом.

Доносившийся издалека шум битвы, устроенной Кучюком, служил нам отличным прикрытием. Он отвлекал, маскировал наше движение, создавал у врага ложное чувство