Белое движение в годы гражданской войны в России (1917-1922 гг) - Владимир Слободин

Еще в период только разговоров о необходимости диктатуры для восстановления порядка в стране будущий активный участник белого движения, а в описываемое время председатель Союза офицеров Л. Н. Новосильцев имел конфиденциальную беседу с Л. Г. Корниловым. Во время той встречи Новосильцев, в частности, интересовался политическими взглядами последнего. На заданный ему вопрос о его политических пристрастиях Корнилов заявил, что хотя царская семья ничего, кроме хорошего, ему не сделала, тем не менее он не желал бы не только реставрации, но даже «вообще появления у власти Романовых», так как, по его убеждению, семья эта уже выродилась и не имеет даровитых личностей. Далее он подчеркнул, что власти не ищет, но полагает, что только диктатура может еще спасти положение и, если придется взять власть в свои руки, то этого он избегать не будет. В программе своей деятельности Л. Г. Корнилов предусматривал потребовать немедленного введения смертной казни и милитаризации железных дорог, ибо при «расстройстве транспорта армия может погибнуть от голода». Между прочим один из будущих вождей белого движения заявил, что никоим образом не желает посягать на право народа самому определить свою судьбу, не думает о возвращении старого и считает, что многие экономические и социальные вопросы должны быть разрешены в духе справедливости.[38]

В этой связи необходимо привести свидетельство и другого соратника Корнилова по борьбе, генерала А. И. Деникина: «…Корнилов не был ни социалистом, ни реакционером. Но напрасно было бы в пределах этих широких рамок искать какого-либо партийного штампа. Подобно преобладающей массе офицерства и командного состава, он был далек и чужд всякого партийного догматизма; по взглядам, убеждениям примыкал к широким слоям либеральной демократии… Он мог поддерживать правительства и Львова, и Керенского, независимо от сочувствия или не сочувствия направлению их политики, если бы она вольно или невольно не клонилась, по его убеждению, к явному разрушению страны… Корнилов не желал идти ни на какие „авантюры с Романовыми“, считая, что они „слишком дискредитировали себя в глазах русского народа“». На заданный как-то Деникиным прямой вопрос, что если Учредительное собрание выскажется за монархию и восстановит павшую династию, Л. Г. Корнилов ответил без колебания: «Подчинюсь и уйду».[39]

То, что за Корниловым не стояло никакой партии, подтверждает в своей книге и Г. З. Иоффе. Он указывает, что на одном из первых совещаний «быховских узников»[40] предложение о создании корниловской партии не прошло. Было решено, что движение должно было быть, с одной стороны, преемственно связано с «августовской борьбой», с другой — с провозглашением внепартийности.[41] Таким образом, опираясь на анализ настроений русской общественности в период между событиями февраля и октября 1917 г., достаточно полно сделанный в работах как отечественных, так и зарубежных историков и военных кругов,[42] зарождение белого движения следует связывать с возникновением в широких кругах российской общественности оппозиционных настроений в отношении курса Временного правительства, который вел к развалу страны и фронта. Потерпев неудачу в попытке ввести диктатуру легальным путем в согласии с правительством и, тем самым, сохранении государственности России, «общественность» в дальнейшем отказалась сотрудничать с ним. В то же время, заключенные в Старом Быхове активные участники корниловского выступления единогласно постановили продолжать борьбу с «анархией и развалом государства».[43]

Именно с провозглашением внепартийности, на взгляд автора, и следует связывать начало кристаллизации «белой идеи». Интересы государства, России, в противовес частным устремлениям отдельных групп и лиц российской общественности, раскалывавших единство русского общества во имя своих партийных программ, составили суть, квинтэссенцию всей идеологии белого дела.

Западный историк П. Кенез, специализирующийся на исследованиях истории русской гражданской войны, в одной из своих статей как-то заметил, что «историки объяснили мысли и мотивы белых намного меньше, чем умонастроения красных».[44]

Тем не менее идеология белого движения достаточно полно отражена в документах и материалах, касающихся деятельности белых армий и гражданских администраций как на фронтах гражданской войны, так и в тылу.

Основные идеи белой борьбы вошли в так называемую «корниловскую программу», составленную «быховскими узниками». В частности она предусматривала:. установление правительственной власти, «совершенно независимой от всяких безответственных организаций», до Учредительного собрания;. продолжение войны «в единении с союзниками до заключения скорейшего мира»;. воссоздание боеспособной армии — без политики, без вмешательства комитетов и комиссаров, и с твердой дисциплиной;. восстановление нормальной работы транспорта и упорядочение «продовольственного дела привлечением к нему кооперативов и торгового аппарата».

Разрешение основных государственных, национальных и социальных вопросов откладывалось до созыва Учредительного собрания.[45] Эти идеи, положившие начало белой борьбе с анархией и антигосударственной политикой центральных московских властей на Юге России, распространились впоследствии по остальным частям страны с помощью особо отправлявшихся миссий и центров. Они снабжались соответствующими инструкциями, как, например, делегация генерала Флуга, командированная Корниловым в Сибирь и на Дальний Восток в первой половине февраля 1918 г.[46] П. Кенез, исследуя идеологию белого движения, заметил, что для того, чтобы понять белое движение в контексте гражданской войны, надо, самое главное, понять духовный мир тех, кто вел активную борьбу с большевизмом.[47]

В этой связи несомненный интерес представляют фигуры основателя и главного идеолога белого движения Михаила Васильевича Алексеева и Верховного правителя Александра Васильевича Колчака.

В то время, когда основные события общественно-политических страстей вращались вокруг взаимоотношений Временного правительства и Ставки Верховного главнокомандования, бывший Верховный главнокомандующий русской армией генерал М. В. Алексеев, удалившись от дел в Смоленск, приступил к составлению своих записок. 10 июля 1917 г. одним из первых из военных и политических деятелей той эпохи он обратил внимание на исчезновение понятия «Родина»: «Кто будет впоследствии перечитывать многочисленные речи и воззвания к армии… Керенского и даже Брусилова, с изумлением остановится перед фактом, что великие понятия „Родина“, „Отечество“, „Россия“ — изгнаны из употребления…»[48] Как считает эмигрантский историк Н. Н. Рутыч, эти замечания генерала М. В. Алексеева можно рассматривать как идейный пролог к созданию новой Добровольческой армии, готовой до конца служить Родине и России.[49]

Михаил Васильевич Алексеев начал войну 1914–1918 гг. начальником штаба Юго-Западного фронта. Затем был назначен главнокомандующим Северо-Западным фронтом. Летом 1915 г. на этот фронт пришелся главный удар германских войск. Трудную задачу отступления при отсутствии боеприпасов М. В. Алексеев провел с большим умением, заслужив всеобщее уважение не только в военных, но и в думских кругах. В нем видели умного, опытного и образованного генерала. Поэтому, когда в сентябре 1915 г.

Николай II неожиданно для своего правительства объявил себя Верховным главнокомандующим, а предшественника на этом посту великого князя Николая Николаевича назначил наместником и главнокомандующим на Кавказ, назначение начальником штаба русской армии генерала М. В. Алексеева успокоило офицерство и общественность. Последний слыл человеком исключительной работоспособности, спокойным, независимым и упорным в достижении поставленных целей. Генерал пользовался авторитетом не только в стране, но и далеко за ее пределами. Черчилль, оценивая его стратегические дарования, приравнял их к способностям в этой области маршала Фоша и генерала Людендорфа, командовавших во время первой мировой войны соответственно французскими и немецкими войсками.[50]

Будучи человеком скромного происхождения, выросший в бедности и пробивший дорогу к вершинам власти упорным трудом и природными дарованиями, генерал М. В. Алексеев, несомненно, был сложной натурой. Выдвинувшись на руководящие посты при царском режиме, он, тем не менее, не питал слепой преданности трону. Об этом, в частности, свидетельствует следующий факт. Во время очередного обострения длительной и серьезной болезни Алексеев отправился на лечение в Крым (с начала ноября 1916 г. до середины февраля 1917 г.). Вскоре туда, где он находился, приехали представители некоторых думских и общественных кругов, которые совершенно откровенно заявили, что назревает переворот. Хотя в беседе с ними генерал и указал на недопустимость каких бы то ни было потрясений основ государственного устройства страны во время войны, однако он не донес о заговоре государю, как того, казалось бы, требовал долг присяги.[51]