Рассказы - Ричард Катровас

Это случилось в день, когда зима в последний раз ударила костлявым кулаком по пражским небесам заморозив первые роcтки и загнав душу города обратно в подпольную колбу. В понедельник температура была одиннадцать по Цельсию, во вторник упала до семнадцати ниже нуля. Уже лет десять, как обезумевший климат лихорадил планету. И эта пражская весна положительно предала Джефри Брауна, политолога и демографа, в возбуждение. Он не понимал, почему от внезапного похолодания настроение поднялось. Впрочем то был привычный эффект разного рода аномалий. «Реальность — это стереотип, — уговаривал его профессор, — тогда как ваша человеческая сущность это аномалия, в конечном счёте выпадающая из контекста.» В то утро он отправился в университет, а оказался далеко за городом. Он остановился у замерзшего поля, вышел из машины и уставился в сияние снегов. Он понятия не имел, куда его занесло. Что вообще он знал про эти поля и людей, которые их возделывают? Что знал он на самом деле об этом трудном и прекрасном языке, на котором общаются на земле всего лишь десять миллионов людей, которые собрались в этом месте — в самом сердце Европы? Что мог он понять даже из статистических реальностей коммунизма? Допустим партия превратилась в мафию. Допустим люди, которые в ней не состояли, возненавидели тех, кто состояли. Допустим те, кто состояли, обобрали тех, кто не состояли. Допустим устаревшие предприятия в условиях отсутствия конкуренции уподобились людям — мужчинам и женщинам, поутратившим страсти, выродились в мизерный абсурд. Что же делать, если они превратились в общество больных, выздоравливающих благодаря безлюбовной опеке этого государства? А в чём болезнь? — В инертности, конечно, в общей вялости. От мощного напряжения в Америке можно испепелиться заживо. Здесь же царит унылый всеобщий грипп, от которого редко умирают, но который не проходит никогда. Впрочем сейчас немного радости, немного остроты жизни, немного любви. Наконец-то в Богемию приходит настоящая весна.

Записка номер одиннадцать: «Ясно, что делу это не поможет. Я обращаюсь только к самому себе на этой и всех прочих страницах, которые я адресую Вам, неспособному понять, что жизнь может быть ни прекрасной и ни горькой, но только лишь состоянием скорби. Кто я для вас? Неприметный человечек с абсурдной ролью в этой жизни. Никто из нас, молодой человек, опасности не представляет. Не обладая смелостью, чтобы навредить по-настоящему, мы просто досаждаем. Всё это время, что я Вам писал, а я без сомнения буду писать ещё и ещё, тот тернистый куст на противоположной стороне улицы был точкой моего отчета, а следовательно и спасения. Весь смысл куста в том, что сидя за столом я могу им любоваться, причем независимо от сезона. Но он здесь, он грандиозно предстоит моим глазам. И никто, а всего более ни Вы не имеете права с полной безнаказанностью разлучать меня, пусть даже на мгновение, с моим скромным утешением.»