Самая мерзкая часть тела - Сергей Солоух

— Долго плутал?

— Да, нет. Твой отец все подробно объяснил… Я ему звонил… два раза… Там в универе автомат прямо в холле… Такой, знаешь, за пятнадцать копеек.

— Нет, не знаю.

И оба начинаются смеяться, Боже мой, ну конечно, лето, август, бабочки в осоке и птички в небе. Много ли надо для счастья при правильном обмене веществ?

В общем, не сказал, не стал ничего вспоминать. Оставил при себе. Этот визг, разбудивший струны сестренкиного фортепиано:

— Подлец!

Действительно, разве сын обязан докладывать, что мать, лишенная свободы движений, просто плюнула. Плюнула ему в лицо. От всей души, слюной горячей, пузырящейся, как кипяток.

— Мерзавец, гад! Убирайся вон из моего дома!

Навесила. Украсила и начала падать. Оседать прямо под ноги мальчика, все еще сжимавшего ее сухие, костяные руки. Конечно, Алексей растерялся, он испугался, он склонился над ней. Стал бормотать, что-то ненужное и совершенно бессмысленное:

— Мама, мамочка… тебе плохо, мама?

Но главное, он отпустил ее запястья. Освободил маленькие кисти рук, всегда сухие и белые, как у хирурга. И получил. Лежащему трудно ударить сильно, но зато можно очень, очень звонко.

— Ненавижу! — процедила женщина, добившись своего. Приподнялась на локотке и быстрым, точным движением завершила эпизод. Заставила все-таки резцы и коренные сына сойтись. Смачно клацнуть.

Но зачем еще кому-то знать это? Только докторам интересны анатомия и физиология. Просто приехал. Нет смысла копаться в прошлом, когда все, все впереди. А прочие на даче и на югах. Мать, принцесса Светка и отец отчалили на три недели в Кисловодск. А тетя Надя, Надежда Александровна, мамина томская сестра, безвылазно сидит в дачных смородиновых кустах где-то под Колпашево. То есть… Короче, на чем нас так нелепо и безобразно прервали эти идиоты? Ты помнишь, моя славная?

Самое удивительное, что она помнила. Не забыла. Хранила в сердце и в душе. Вот как. А ведь еще недавно ей это приключение казалось если не шуткой, то шалостью. Ну да. Чудесным озорством, когда сама не знаешь зачем и почему бросаешься к двери и что-то несусветное несешь, и даже делаешь. А просто весело. Ботаника.

Да, было здорово тихонечко войти в предусмотрительно незапертый коридорчик, на цыпочках прошествовать в лабораторию и замереть. Юркнуть за угол вытяжного шкафа и не дышать. Щекой припасть к стеклу и любоваться тем, как в желтых отсветах спиртовки порхают золотые мальчишеские ресницы.

Ну, а когда они вскинутся, и большие темные глаза профессора тебя увидят, замершую в укрытии, сделать Зою. Сейчас же, тут же, не задумываясь, показать ему нахальный красный язычок. Острый и длинный.

А вообще-то ей всегда нравились другие. Грибки боксеры и кони лыжники. Самоуверенные дураки, которых так весело водить за их короткие носы и вокруг собственного пальца. Надо лишь наловчиться, знать, как ненароком не угодить в клещи объятий под лестницей у раздевалки.

И с ними никогда ни о чем не печалилась Лера. Даже чувства такого не ведала. А вот разлучили ее с тихим мальчиком, из всех искусств, требующих глазомера и физической сноровки, владевшего ну разве только каллиграфией, и загрустила девчонка. Милые забавы сельской оторвы, вроде катания на моторных лодках с сынками трактористов-браконьеров, или ночные прятки в свежих стогах больше не манили. Не вызывали ныне безумного головокружения. И сладкий привкус опасности сменялся очень быстро чесночной отрыжкой переедания. Желудочек уменьшился, и аппетит пропал.

Так что Стася имела право удивляться и недоумевать. Очкастая зануда, которая тем летом практически лишилась радости полночных погружений в страну героев хороших и разных книг. А что делать, если в половине первого, а то и гораздо раньше, Валерка уже в кровати, лежит и рассуждает:

— Наверное, сейчас сидит к экзамену готовится… а в холле танцы, так ведь у студентов… но разве его выманишь…

Как быть? Да, только свет тушить и до свидания.

Между прочим, грешили. И пастырь детских душ Егор Георгиевич Старопанский, который пару раз употребил словцо «шлюшонка». Вклеил не вполне наробразовское, разъясняя ситуацию, растолковывая классной руководительнице валеркиного девятого «Б» Анне Алексеевне Морилло. И лешкина мать Галина Александровна напрасно утруждала язык и носоглотку. Вводя в курс дела томскую сестру Надежду, отчаянно по фене ботала. Оба ошиблись. Заблуждались. Валерия Николаевна Додд, до встречи с мальчиком Лешей, глупостей не делала. Прожив на свете шестнадцать полных лет, она, бандитка, как-то умудрилась ни разу и не переступить условную черту. Грань, за которой заканчивается компетенция педиатра и начинается гинеколога.

А случай представлялся, и неоднократно. Однажды не кто-нибудь, а сам Андрей Андреич Речко, любимый тренер и наставник, не смог с природой совладать. И ведь никаких дурных мыслей не было, просто шел с полотенцем на шее и с мыльницей в руке. Спускался по лестнице ночного общежития, насвистывая что-то футбольное. Нормальное дело. Физрук шествует в душ, который, давно уже известно, в дни школьных спартакиад в Новокузнецком доме пионеров работает только под утро, когда все спят.

Как шел, так с бравым маршем на устах и нырнул в сырую полутьму. А в этой мерцающей полутьме, под шумными струями девичье тело. Опередили, в общем, мужика. Ему бы чертыхнуться, да выйти. А он, зачарованно глядя на чудо, медленно начинает расстегивать молнию своей фасонной олимпийки. Но тут, слава Богу, блестящая русалка сама спешит на помощь одуревшему шкрабу. Глядя ему прямо в глаза, синеокая рыбка Валерка говорит тихо, но очень внятно:

— Я так сейчас орать начну, Андреич, так заблажаю, что слышно будет даже в Южке.

Решительная. Да. Очень решительная, не теряется ни на суше, ни на море. Молодец. Ну, а закрывать глаза и смеяться, забавно, но удивительно некстати фыркать, как будто мячик с дырочкой в боку, ее заставил совершенно неспортивный книголюб, первый математик третьей школы:

— Ты чего, что-то не так?

— Нет, все замечательно, ты молодец, Алешенька.

Через неделю пришло время забирать Стасю. Сосед гнал от души. Словно предчувствуя, как будет еле-еле на первой скорости телепаться с порезанной девчонкой в люльке. Всю дорогу до Судженска газульку заворачивал. Хотел, наверное, Алешку в седле проверить. Не вышиб. А до больницы студент не доехал, лишь потому, что у лесоруба никаких проблем со зрением. Мог быть бы птицей.

— Эй, слышишь, — лихач крикнул, притормозив у станционной водокачки, — никак электричка стоит.

И не ошибся. Смешал чистые слезы прощанья с мелким потом ненужной суеты.

Алексей спрыгнул с жесткого седла, глянул на Леру, глянул на поезд и снова взобрался на высокий насест.

— Уеду следующей.

— Ты чё, — гаркнул грубиян-мотоциклист. Мужик от удивления даже повернул свой рыжий чуб к дурачку студенту, — следующая уже завтра. Теперь до Томска только проходящий полвторого ночи.

— Беги, — сказала Лерка, ладошкой тронув запястье милого, погладив, — все правильно, беги.

Леша сполз с сиденья, смешно попятился, остановился.

— Я напишу тебе… я напишу тебе, — пробормотал.

А Лера, что сделала она? Да по своему обыкновению в самый трогательный момент взяла и по-хулигански подмигнула. Обоими глазами сразу.

И ничего не рассказала Стасе. Ага, такая вот она непредсказуемая, то не остановишь, то слова клещами не вытащишь. Обиделась сестра. Надулась. И вся эта история, в которой ниточка с иголочкой никак не сходятся, стала ее просто раздражать. Как, собственно, сам по себе городской стиль жизни с его непредсказуемостью, необъяснимостью, изломанностью и вечным нездоровьем. Фу.

А еще злобой, да, именно, злобой. И в этом Стася убедилась окончательно через год, когда поступила. Легко одолев экзамены, прошла на библиотечный факультет Южносибирского института культуры. Стала студенткой и обрела возможность лицезреть не сына, а маму. Доцента Ермакову Галину Александровну. Лично. Иногда три, а иногда четыре раза в неделю.

Ну, а электропоезд уехал. И с его гудком окончилось лето. И все должно было закончиться, если следовать логике той жизни, которую Стася не хотела и не могла принять.

Действительно, двадцать шестого августа Валерка вернулась в большой город у реки. К себе. В привычную среду обитания, где представление о ней давно сложилось. Любительница приключений. Опасных и недозволенных игр. Бестия. Лиса. Только попалась. В капкан залезла и стала теперь общенародным достоянием.

Конечно, разве не этим объясняется настойчивость, с которой два брата Ивановых путались. Жлобы. Девчонку не туда заманивали. Валеру, чуть захмелевшую на дне рождения подруги Иры. Уже третьего сентября, как бы благородно провожая, пытались увести то за обкомовские гаражи, то в темные дворы у бани.