Витрины великого эксперимента. Культурная дипломатия Советского Союза и его западные гости, 1921-1941 годы - Майкл Дэвид-Фокс

Вашингтон, округ Колумбия, август 2011 года

ВВЕДЕНИЕ.

«РОССИЯ И ЗАПАД» В СОВЕТСКОМ ПРОЧТЕНИИ

«Паломничество в Россию» в период между двумя мировыми войнами — одно из самых печально известных событий политической и интеллектуальной истории XX века{6}. В течение 1920-х и 1930-х годов Советский Союз посетили около 100 тыс. иностранцев, включая десятки тысяч европейских и американских писателей, специалистов разного рода, ученых, деятелей искусства и интеллектуалов, позднее изложивших свои впечатления от лицезрения советского эксперимента{7}. Их число устойчиво возрастало с 1922 года, впечатляюще взлетело в годы первой пятилетки и Народного фронта, а затем пошло на убыль вследствие роста ксенофобии и террора времен массовых репрессий, а также вследствие шока, вызванного заключением советско-германского пакта о ненападении, так что к концу 1930-х поток превратился в ручеек. Эти визиты межвоенного периода знаменовали эпоху интенсивных культурных и интеллектуальных связей между Западом и СССР и стали важнейшим фактором подъема советской культурной дипломатии в самое успешное для нее время.

В книге рассказывается об истории приема в СССР гостей из Центральной и Западной Европы и (в меньшей степени) из США в межвоенный период. Это попытка по-новому рассмотреть одну из важнейших тем XX века — прием в Советской России выдающихся иностранных гостей и интеллектуалов — сквозь призму того, как обе стороны оценивали превосходство и неполноценность. Я стремился показать игнорируемое исследователями международное измерение формирования советской системы, а именно то, что прием иностранцев, прежде всего представителей «передового Запада», и представления о них надо рассматривать как центральный компонент культуры, идеологии и политики в раннесоветский и сталинский периоды. Вспомним: записки европейских путешественников имеют важнейшее значение для исследования Московии, тема «Россия и Запад» является ключевой для российской истории имперского периода начиная с вестернизации Петра Великого. Однако формирование советской системы рассматривалось многими поколениями исследователей как внутренний процесс, без учета ее существенных международных и транснациональных связей. До сих пор практически неизученным остается вопрос о взаимодействии и взаимовлиянии внутренних и внешних факторов в политике советской партии-государства.

В настоящем исследовании речь идет о том, каким образом в течение двух бурных десятилетий, когда формировалась советская система, «Запад» оставался постоянным фактором ее развития, будь то в виде перенимаемых либо отвергаемых моделей, представлений о внешнем мире, которые требовалось развить либо изменить, или в важнейшем процессе выявления друзей и врагов, или, наконец, что не менее значимо, в глубоком влиянии системы приема иностранных знаменитостей.

Сходным образом дискуссии вокруг западных воззрений на коммунизм — особенно о том, как получилось, что пик надежд европейских и американских интеллектуалов на успех советского эксперимента совпал по времени с кровавыми сталинскими репрессиями, — издавна занимают центральное место в интеллектуальной и политической истории XX века. Данная тема также долго существовала лишь в усеченном виде: до открытия ранее засекреченных архивов советская сторона этого взаимодействия оставалась чем-то вроде черного ящика. Только сейчас стало возможным переосмыслить опыт западных наблюдателей коммунизма с точки зрения их взаимоотношений с советской системой, а кроме того, пересмотреть советскую историю в международном контексте. Если нам удастся лучше понять советскую сторону этих взаимоотношений, то мы сможем лучше понять и визиты в СССР даже самых известных фигур.

Серьезные и острые вопросы порождаются тем важнейшим фактом, что пик восторга со стороны Запада — восторга, которому поддались и некоторые из блестящих умов эпохи, — совпал с самым репрессивным периодом советского коммунизма — сталинизмом 1930-х годов. Эта проблема продолжает оставаться очень непростой независимо от того, каким факторам придается решающее значение: масштабу Великой депрессии и подъему фашизма, подвинувшим западных наблюдателей на просоветские позиции, или же глубине пропасти между парадным фасадом советского социализма и истинной природой режима, о которой тогда знал лишь кое-кто, а сейчас — многие. Действительно, дебаты вокруг темы «интеллектуалы и коммунизм» остаются одними из самых горячих во многих западных странах, замещая до некоторой степени более ранние споры о социализме и советской модели развития, которые стали в науке гораздо спокойнее после развала советского блока.

Однако эти давно идущие споры об интеллектуалах, восходящие к таким книгам, как «Предательство интеллектуалов» («La Trahison des Clercs», 1927) Жюльена Бенда или сборник «Падший Бог» («The God That Failed», 1949), уже отделены пропастью от того, что теперь открывают нам в отношении данной темы советские источники. В отличие от ряда аналитически изощренных работ о научных и культурных трансграничных контактах и выдающихся биографических исследований (и в этой книге такие работы используются в самой полной мере), наибольшее влияние на тематику, касающуюся попутчиков коммунизма, оказывает полемика, основанная на попытках показать изъяны интеллектуалов вообще (их склонность к утопизму, отчужденность, политическую наивность и т.п.) или объяснить их политическую слепоту одной-единственной важной причиной{8}. Мы можем добиться лучших результатов, изменив «фокус объектива». Поэтому в данной книге центральное место занимают взаимоотношения между западными наблюдателями, принимавшими их советскими хозяевами и советской системой в целом. По глубинной своей сути это были неравные взаимоотношения, если учитывать, что хозяева являлись чиновниками могущественного государства. Однако для нас такое неравенство само по себе оказывается в определенном смысле полезным, поскольку оно породило и дало повод сохранить множество ценных исторических источников, и не только советских — российские архивы содержат немало западных документов на многих языках.

Анализ при помощи такого «объектива» предполагает выявление взаимовосприятия, входе которого, сточки зрения многих визитеров, привлекательно знакомое сочеталось с радикальной новизной. Например, многие черты советского строя, наиболее привлекательные для приезжих иностранцев (социальное обеспечение, реформы уголовного права и надзора за подростковой преступностью, педагогика), были результатом изменения либо «советизации» начавшихся еще до революции реформ или традиций интеллигенции, которые, в свою очередь, изначально развивались в общеевропейском контексте. Благодаря этой циркуляции идей и практик презентация советского эксперимента имела притягательность не только для круга его преданных последователей. Говоря конкретнее, в моей книге изучаются особые взаимодействия между советскими деятелями и их гостями, включая патронажные связи и имплицитные правила, структурировавшие отношения между советским государством и его западными симпатизантами. Развертывавшийся с обеих сторон, но на удивление формализованный код «дружбы» рассматривался как важнейший, и советская сторона делала все, чтобы его ключевым условием было публичное превознесение достижений советского эксперимента.

Таким образом, источники, созданные в Советском Союзе, предоставляют возможность более глубокого анализа большинства давно зафиксированных в историографии и глубоко политизированных утверждений, а также ценны для исследования историй всех визитеров, а не только преданных попутчиков. Этот подход помогает прийти к заключению о том, что даже на пике западных восхвалений большевистской революции реакции гостей, особенно выраженные in situ (в отличие от столь ценимых в СССР деклараций со стороны симпатизантов или от текстов, написанных под сильным влиянием советских материалов), часто представляли собой сложные амальгамы, заключавшие в себе гораздо больше негативных и критических откликов на увиденное, чем считалось ранее{9}. Сравнивая источники, созданные внутри СССР непосредственно во время визитов, и опубликованные позднее работы, можно обнаружить немало оговорок, сомнений и приглушенных осуждений даже у тех, кто ныне печально известны как апологеты сталинизма, как, например, Беатрис Вебб или Лион Фейхтвангер. Этот факт побуждает уделять больше внимания самоцензуре и ее механизмам, а также факторам, приводившим их в действие. Многие выдающиеся попутчики советского строя лелеяли мечту повлиять на Сталина или на ход революции. Сверх того, большинство зарубежных гостей далеко не во всех случаях переносили на СССР предвзятые суждения. В этой книге я доказываю, что время, проведенное в Стране Советов, было важнейшим опытом в жизни знаменитых визитеров, а поступки как гостей, так и хозяев могли ощутимо влиять на результаты любой поездки.