Финский дом (сборник) - Александр Ломтев

Потом привели их в какую-то гостиницу, и тут кто где, кто в холле, кому повезло в комнатах, а кто и прямо на лестнице – вповалку повалились и часа три отдыхали. А потом покормили их очень сытно и уж тогда – в казарму. Да уж, было дело…

– Алексей, а ты ведь тоже в Москве бывал, – сказала вдруг жена среднего брата, – понравилась тебе столица?

Алёшенька, словно из пруда, вынырнул из своих воспоминаний, улыбнулся:

– Как же Москва может не понравиться… Понравилась. Я где только там не был… Там недалеко от Казанского, ну, если из главного входа налево и потом по переулку, отличная закусочная есть… – Алёшенька, уже начиная говорить, понял, что не то говорит, да остановиться уж не мог. – Сосиски там… дешевые… а вкусные…

Гости стушевались, но заулыбались, старший брат загремел бутылкой, разливая по рюмкам. А братьёвы жёны переглянулись иронично – «Алёшенька», мол…

Пели песни, вспоминали родную деревню, ставили детишек по очереди на табурет – читать стихи, Алёшенька играл на гармошке. Разошлись, как всегда, за полночь, когда соседи стали деликатно постукивать по батарее.

Ночью Алёшеньке приснился товарищ Сталин. Он поднялся из гроба, подошел к оробевшему Алёшеньке, положил ему на плечо тяжелую руку и, обращаясь к пришедшим проводить его в последний путь соратникам, сказал:

– Вот на таких простых солдатах держалась и держаться будет наша советская Русь!

И все бурно захлопали…

Алёшенька проснулся с совершенно пересохшим горлом, он поднялся, на цыпочках прошел на кухню и прямо из-под крана напился ледяной воды. На обратном пути заглянул в комнату к сыновьям. Ребятишки мирно спали, младший, растрюхав губенки, тихо посапывал и улыбался чему-то во сне. Сердце Алёшеньки наполнилось влажным теплом. Васенька, младшенький, любимый…

Глава III

Год 1964

К тому времени, когда я осознал эту тёплую, сухую, большеокную квартиру родным домом, мир только-только отходил от карибского ужаса, поёживался, прислушиваясь к эху хрущёвского ботинка, и «Кузькина мать» не завалилась ещё греть бока в тихий зал Музея ядерного оружия, да и мысль о таком музее не могла даже возникнуть в те пронзительно натянутые времена. Зато сладким дурманом курилась в воздухе гагаринская эйфория – Наш! Первый! В космосе! И вместе с искренним воодушевлением змеился в душах злорадный червячок в сторону «этих», напуганных – что! съели?!

Зимой, набегавшись по морозу, излазив сугробы, уютно было сидеть перед жаркой печкой, смотреть в отворённый её огненный зёв, подбрасывать в пламя щепки и мечтать о чем-нибудь недостижимом. Стрекочет швейная машинка «Зингер», на которой мать, взяв работу «на дом», строчит то синие сатиновые «семейные» трусы, то грубые рабочие рукавицы. Бормочет что-то приглушённое радио. Отец прилаживает линзу к телевизору КВН. Экранчик у КВНа с почтовый конверт, но линза делает изображение побольше. Скоро начнётся зыконский фильм – «Человек-амфибия», и к нам придут соседи. Во всём доме всего два телевизора – у нас и у полковника из третьего подъезда. Полковника вечно нет дома, и самое интересное приходят смотреть к нам.

Младшему брату отчего-то нравится плевать на раскалённую печку. Он плюёт, слушает, как шипит слюна на чугунной плите, и смеётся. Я ругаюсь, даю ему затрещину, но через некоторое время он не выдерживает и снова плюёт…

Солнце присело уже отдохнуть на покатую крышу большого сарая, но жара всё равно плавила воздух и душу. Необычайно жаркое лето. На пеньке давно спиленного тополя сидел кот, и я лениво смотрел на то, как он лениво смотрел на ленивых воробьев, ковырявшихся в пыли в тени поникшей сирени. Воскресный пустой двор млел в ожидании вечерней прохлады. Вот тогда разнесутся крики ребятни, застучит домино, и из окон поплывёт запах жареной картошки.

Вдруг со второго этажа из томно распахнутого окна раздался женский раздраженный крик:

– А я тебе говорю – еще одна такая рыбалка, и я тебя вместе с Ферапонтовым твоим скалкой! И Люську евойную – скалкой! Огород неубран, в закутке шалман, а тебе всё рыбалки! И ладно бы рыбу приносил, а то всё одни пустые бутылки!

В ответ послышалось глухое оправдательное по тону бормотание, но его безжалостно перекрыл женский голос:

– Чтоб всю неделю теперь с работы – на огород! Рыбалка!

Хлопнула дверь, и во двор вышел дядя Вася. Он был небрит и явно с похмелья. Пожал мне вялой ладонью руку и, присев рядом, уставился на кота. Кот, недовольный таким вниманием, спрыгнул с пенька и на всякий случай покрался к воробьям, но те тут же предусмотрительно разлетелись. Дядя Вася посмотрел на открытое окно и отчего-то сказал:

– Оспаривать очевидное – глупо. Но ещё глупее время от времени не оспаривать очевидного! – Он почесал небритый подбородок и добавил: – Почти всё новое в человеческом мире – результат опровержения очевидного.

Когда сарай, кряхтя и вздыхая, повалился всей своей темной массой вперед и вбок, над двором всплыло серое облако пыли, и все поневоле отступили назад. Сарай был такой старый, что никто не захотел возиться с ним, разбирая на доски. Просто подцепили тросы к угловым бревнам и стропилам крыши и дернули разок колесным трактором «Беларусь».

Через день завалы разобрали и очистили место для нового сарая. Весь мусор увезли, и только красный гранитный валун остался лежать никому не нужный под старым тополем. Он валялся там долго, а потом как-то незаметно исчез, словно стёртый текучим временем. Нет, ничего особенного в том камне не было – обычный гнеток для кадки под квашеную капусту. Но мне его жаль, и чем дальше уходит время капустных кадок, дровяных сараев и воскресного домино под дворовыми тополями, тем больше жаль.

Эх, детство, детство! Ускачет красно-синим мячиком, упорхнёт пестрой бабочкой, словно беззаботное лето, улетит белогрудой ласточкой в дальние края. Только память неугасимую по себе оставит. Первые морозы, утренний иней и ранний снег неизбывно станут вызывать в памяти веселую картинку из этого времени – «капустный день»…

Еще с утра в доме необычная суета и движение. В кухне горой пушечных ядер высится горка светло-зелеёных кочанов, пахнущая осенней крахмальной свежестью. Из сарая приносятся специальные корыта, достаются с антресолей сверкающие, из нержавейки, тяпки с отполированными ладонями ручками. Тяпки – тайная гордость отца и явная зависть соседей – изготовленные им самолично, по форме похожие на старинные топорики из сказки о Царе Салтане, они остры и тихо звенят, когда отец цепляет острие толстым ногтем.

Во дворе ребятня весь день хрустит морковками и кочерыжками (грызи кочерыжки – зубы будут крепки, как у зайца!), а из распахнутых окон дома на улицу имени неведомого ученого Александровича доносится «трупп-хрупп, трупп-хрупп»: все разом тяпают капусту на засолку.

Запах соли, капустного сока, морковки, а попозже, к вечеру, и водочки, и картошечки жареной разливается по округе, создавая ощущение праздника. «Пап, дай потяпаю!» – «Ну, держи. Да помельче, помельче и поглубже протяпывай, но по дну не колоти…»

А вот этот вилок мы тяпать не будем, мы его целиком в кадку положим, хорошо его будет по зиме выудить из погреба, выложить на стол, распластать на крупные куски и – к картошечке да под водочку.

Вроде рецепт на всех один, а капустка у всех по-разному усаливается. Может, и есть у каждого свой секрет, да никто не выспрашивает, каждый считает, что его капустка самая-самая!

Взрослые чужое уменье хвалят, а ребятишки, конечно, своих наперед ставят: у нас мамка капусту вкуснее всех квасит. А у нас с яблоками! А у нас с клюквой! Да у меня козырь неубиваемый – зато у нас тяпки самые красивые! Тут уж кто спорить станет.

Все захвачены капустной кутерьмой, бегают из квартир в сарай, из сарая в квартиры. То и дело крики со двора:

– Васька, паршивец, ты кружок от кадки упер?! Куда дел, признавайся, опять колесо делал?

– Наташа, быстренько сбегай в «деревяшку» за солью, да бери крупную, серую, а то ты в прошлый раз «Экстру» додумалась принести – она не годится, поняла?

Только новенькие со второго этажа, недавно переехавшие в дом, не тяпают капусту, и их Андрюшка, мой сверстник, грустный бродит среди ребятни. А мне не жалко, у нас кочерыжек навалом, бери, пожалуйста!

Вечером взрослые гуляют, ходят друг к другу в гости, сначала говорят про капусту, кто сколько да как засолил, а потом уж и не поймешь – про что…

На столе чего только нет – и холодец, и селедка, и колбаска, капустка тушеная со свининкой. Интересно забиться в уголок и слушать, о чем говорят, как песни поют, про что спорят…

А из угла смотрит на всех строгий лик. И если кто крепкое словцо употребит, вроде даже как морщится осуждающе. Бабушка говорит – грех! И вот что интересно и непонятно. Говорят – Боженька, значит – она, а на иконе дяденька с бородой нарисован…