Финский дом (сборник) - Александр Ломтев

Ни один городской кот в здравом уме и трезвой памяти даже и не подумал бы в сквер сунуться. Кому же жизнь не дорога!

И тут…

Проводник про кота не знал, и появление «пирата», засмотревшись с завистью на пьющих пиво, прозевал. А когда увидел, было поздно. «Ну вот, – подумал милиционер, – ещё одна кошачья душа отлетит сейчас в свой кошачий рай!»

Инга с горящими глазами быстрым шагом попёрла к коту. А кот не только не сделал попытки бежать или, например, вознестись на ближайшую липу, а напротив, задрав облезлый хвост, как боевое гвардейское знамя, направился навстречу лютой погибели. И милиционер, и прохожие, и любители пива застыли, ожидая мгновенной неминуемой развязки. Какая-то старушка прикрыла ладошкой глаза пятилетнего внука, чтобы дитя не увидело кровавой расправы, и детская психика не была бы травмирована на всю оставшуюся жизнь.

И тут…

Инга вдруг замедлила ход. А кот не замедлил. Морда лица Инги начала заметно меняться. Выражение «порву, как грелку!» потихоньку сменилось на «не фига себе!» Инга остановилась, но кот не только не остановился, но и еще наддал, начиная тихонько подвывать в предвкушении славной схватки. Инга попятилась, и окружающие вдруг нехорошо заулыбались. Милиционеру стало неловко. И вдруг кот, как заправский каратист, завопил на весь сквер «Йя-а-ау!!!» и бросился на бесстрашную милицейскую собаку. И собака бежала. Старушка перестала зажимать своему внучку глаза и зажала рот, поскольку пацан с наслаждением заржал вслед милиционеру изо всех своих пятилетних сил. Инга поджала хвост и рванула из сквера, словно за ней гнался разъяренный тигр, а следом бежал, размахивая бесполезным поводком, красный от стыда милиционер…

Кота любители пива в тот вечер накормили так, что он потом сутки лежал за ящиками на спине, раздувшийся, как мохнатый арбуз, и стонал. И до того бывший заметной местной достопримечательностью кот стал настоящим героем городка и любимцем пивохлёбов.

А Инга сильно изменилась. Все её достоинства остались при ней, а недостатка своего она лишилась напрочь. Мало того, стоила ей закапризничать, что, честно скажем, случалось крайне редко, проводнику достаточно было сказать «Щас в сквер, к коту отведу!» и она тут же становилась паинькой.

– Это такая собака, – говорили о ней с тех пор в питомнике, – каких на свете не бывает! Ни единого недостатка у собаки. Она после смерти, дай ей бог здоровья, точно в рай попадет…

Глава II

Год 1956

На взлётную полосу грузно, словно осенний раскормленный гусь, шлёпнулся Ту-95, тяжко прокатившись по бетону, он застыл. Полковник Куликов повернулся к стоявшим за ним людям в штатском и генеральских мундирах:

– Ну вот, всё в порядке! Борт к несению объекта готов. Стоявшие улыбались. Никто из них не произнёс слова «супербомба», но все думали именно о ней. Потом эту бомбу будут называть и Царь-бомба, и «Кузькина мать», а через десятилетия она будет выставлена в зале Музея ядерного оружия. Сейчас, в эту минуту, их всех охватила гордость: к Царь-колоколу и Царь-пушке прибавили они современную славу СССР – Царь-бомбу…

Впрочем, несмотря на готовность носителя, до испытания дело на этот раз не дошло. Холодная война из ледяной стала чуть тёпленькой, Хрущёв засобирался в США и испытания отложили.

– Да-а-а, Москва – это вам не наша глушь, там культура… – после первой-второй рюмки разговор всегда заходил о столице. И начинал этот разговор старший брат. – Одна архитектура чего стоит! Я уж не говорю о театрах. Когда мы с Анастасией в прошлом году ездили в Сочи, на два дня специально задержались в Москве.

И старший брат долго и подробно рассказывал, какое незабываемое впечатление произвел на них с женой поход в Большой. А Анастасия качала в согласии головой и поддакивала.

Выпивали за Москву, за культуру… Потом и средний брат делился впечатлениями от поездки в столицу. У его супруги в Москве жила родня, и он и сам себя считал едва ли не столичным жителем, хотя и жил в городке почти безвыездно, а курорты полагал за баловство и пустую трату денег. Однако и он много интересного мог рассказать о культурной жизни Первопрестольной. И рассказывал…

Ну, вот просто как в сказке у них случилось: было у отца три сына – два брата умных, а третий – Алёшенька. Как-то не задалась судьба. У братьёв и образование, и жены интеллигентные – библиотекарша и бухгалтерша, а у Алёшеньки – простая швея. Да ещё куча детей. Да четыре класса образования. Но что интересно, праздники справлять благополучные братья предпочитали у него, у Алёшеньки. И мать, когда слегла, к старшим братьям не поехала, стала доживать у меньшого.

Да и то сказать, хоть братья и куда как богаче жили, а на столе у Алёшеньки пусто никогда не бывало. Вроде и не было ничего такого, что выставляли братьёвы жены, когда изредка праздновали у старших, – ни ветчины, ни вин дорогих; однако селедочка тщательно чищенная с луком, да картошечка разваристая, с маслицем топлёным толкушкой растоптанная, да огурчики-помидорчики женой заготовленные, да капустка тушёная с мясом, да квашенная хрусткая с яблочками мочёными – всё не магазинное, всё со своего огорода. А грузди собственноручно собранные в осенних пригородах, под рюмочку; а пироги под холодное молочко – горячие, пышные, невесомые во рту, да весомые в желудке… Братья ели да нахваливали: эх! Как бывалоча в родной деревне у маменьки…

Алёшенька любил такие застолья – и разговоры, и дружные песни, и гостей, а больше всего – родню. Он с удовольствием смотрел на братьев и тайно гордился и ими, и их благополучием, и культурой и умными разговорами про Москву.

Сам-то он в Москве бывал всего два раза. Последний – когда ему неожиданно выделили в профкоме путевку в Судак. Не Сочи, конечно, да ещё и в марте, а все ж таки. Тогда у него был почти полный день между поездами, и Москву он посмотрел хорошо. И в трамвае, и в метро покатался, и по улицам побродил, и на ВДНХ побывал, и на Красную площадь, естественно, съездил. Но чем тут похвастаешься. А первый раз и вовсе… Алёшенька вместе со всеми опрокинул рюмочку прозрачной и вдруг задумался. Да-а-а, тот раз не забудется Алёшеньке, наверное, никогда…

Когда в марте их в подмосковной казарме подняли «в ружье», он и представить себе не мог, что произошло. Да что там, все сначала подумали – учебная тревога. И тут сообщили: Сталин умер! Все завертелось, закрутилась, словно во сне. Красная площадь где-то у Василия Блаженного, траурные ленты на знамёнах, оцепление. Несколько суток без передышки, несколько суток волна за волной серые человеческие толпы. Еду им тогда проносили в баках дворами – машине не проехать; спали по очереди в кузовах. Такого моря людей Алёшенька больше никогда в жизни не видел. Порой откуда-то из переулков просачивались небольшие массы людей, шли на прорыв оцепления – все хотели попрощаться с товарищем Сталиным. Иногда их разворачивали, иногда пропускали, рассеивая.

В день похорон на их участок вдруг вывалилась огромная толпа. Шла она так мощно и неотвратимо, что сразу стало ясно – не устоять. Как же он тогда испугался! Словно в ступор впал. Люди с безумными глазами наплывали лавой, и Алёшенька понял, что его неминуемо затрёт в этом человеческом месиве, размажет по кузову грузовика; понимал, а не мог пошевелить ни рукой, но ногой. Но за секунду до того, как лава с мощным «Э-э-ххх!» ударилась о грузовики, он почувствовал, как кто-то подхватил его за ворот шинели и втянул в кузов. По гроб жизни с благодарностью будет вспоминать Алёшенька здоровяка капитана, что спас деревенского ротозея от верной гибели. И тут началось – вопли, женские визги, скрюченные руки, тянущиеся к бортам качающихся машин. На карачках Алёшенька отполз к противоположному борту, перевесился и его вырвало. Сколько же тогда народу покалечило. Да и погибших, говорят, было немало…

Вскоре после этого их сменили, но в казармы не повезли. Велели почиститься, оправиться, построили и повели в Колонный зал – прощаться с вождем. Сколько же там было народу, сколько венков и цветов! Алёшенька, кроме деревенской избы да двухэтажного военкомата в райцентре, и не видел ничего до Москвы, а тут такая красота – люстры, лепнина, украшения! Как он задрал голову на все эти красоты, так с задранной головой до выхода и дошёл. Батюшки, а Сталин-то! И снова пожалел бестолкового парня капитан, разрешил с другой ротой еще раз пройти мимо гроба. Тут уж Алёшенька и самого Сталина разглядел, и плачущего старосту всероссийского, старичка Калинина, и хмурого Хрущёва, и Маленкова, ой, да кого там только не было… Люди мимо гроба шли, конечно, хмурые, многие плакали, даже фронтовики…

Потом привели их в какую-то гостиницу, и тут кто где, кто в холле, кому повезло в комнатах, а кто и прямо на лестнице – вповалку повалились и часа три отдыхали. А потом покормили их очень сытно и уж тогда – в казарму. Да уж, было дело…