ЗАТЕМ - Сосэки Нацумэ

Хираока поморщился и пристально посмотрел на Дайскэ.

— Допустим. Но я ведь истратил все свои деньги, сейчас даже жить не на что. А чтобы внести за Сэки, я занял.

— Вот как? — невозмутимо заметил Дайскэ своим обычным ровным тоном, которому, казалось, была присуща своеобразная округлённость.

— Занял у управляющего и покрыл недостачу.

— Почему же ты, а не Сэки или как там его?

Хираока ничего не сказал. Дайскэ не стал допытываться. Некоторое время они молча шли рядом. Дайскэ не сомневался, что какие-то подробности Хираока утаил от него. Но выспрашивать неловко. Кроме того, как истый горожанин он не мог позволить себе подобного любопытства. Дитя Японии двадцатого века, Дайскэ, хотя ему не было и тридцати, успел проникнуться идеей nil admirari[2]. Он не деревенский простак, чтобы удивляться человеческим порокам. Ему не щекочут нервы всякие пошлые тайны. Его нервы настолько истрёпаны, что не воспринимают даже приятных ощущений.

Вот как далеко вперёд ушёл Дайскэ в своём особом мире, не имеющем почти ничего общего с миром Хираоки, хотя, к несчастью, во все времена и эпохи оборотной стороной прогресса является регресс. Но Хираока ничего этого не знал. Он, вероятно, считал Дайскэ таким же наивным, каким тот был три года назад. Обнажить перед этим мальчишкой свои слабые стороны всё равно, что напугать барышню, кинув в неё из озорства конским помётом. Чем сболтнуть лишнее и тем вызвать к себе неприязнь, куда безопаснее молчать… — так представлял себе Дайскэ ход мыслей Хираоки, и молчание друга казалось ему до нелепого смешным. Теперь уже Дайскэ смотрел на Хираоку как на мальчишку, и не просто мальчишку, а малого ребёнка. Но свои мысли каждый держал при себе и ни словом о них не обмолвился, когда разговор возобновился.

— Что же ты собираешься делать?

— Гм…

— Лучше не менять профессию, ведь всё же накопился опыт…

— Гм… Всё зависит от обстоятельств. Я, честно говоря, собирался потолковать с тобой по душам, посоветоваться… Может, в фирме твоего брата найдётся для меня место?

— Гм… Попробую что-нибудь устроить… Я как раз собираюсь в ближайшие дни домой, по делу. Не знаю только, что из этого получится…

— Если ничего не получится, попробую устроиться в какую-нибудь газету, не знаю…

— Что же, это неплохо.

Они снова вышли на улицу, по которой ходил трамвай. Некоторое время Хираока созерцал дугу шедшего навстречу трамвая, потом вдруг заявил, что этим трамваем уедет сейчас домой. «Ага», — произнёс Дайскэ и не стал удерживать Хираоку. Но расстались они не сразу. Вместе дошли до трамвайной остановки, и тут Дайскэ спросил:

— Как поживает Митиё-сан?

— Спасибо, по-прежнему. Передавала тебе привет. Хотел взять её с собой, но у неё голова разболелась, видимо, укачало в поезде, пришлось оставить её в гостинице.

Подошёл трамвай, Хираока заторопился, но Дайскэ остановил его: трамвай был совсем другой, не тот, что нужен Хираоке.

— Ребёнка жаль, — сказал Дайскэ.

— Да, бедняжка. Спасибо тебе за участие. Лучше бы не родился, чем потом умереть.

— А ещё дети будут?

— Вряд ли. Здоровье не позволяет.

— Может, это и к лучшему, особенно при таких жизненных встрясках.

— Пожалуй, ты прав. А холостяку, вроде тебя, например, живётся ещё легче.

— Вернись к холостяцкой жизни.

— Ты всё шутишь… А вот жена за тебя беспокоится: женился, думает, или не женился.

Подошёл трамвай.

3

Току Нагаи, отцу Дайскэ, во времена Реставрации[3] довелось участвовать в боях, но по сей день это был крепкий бодрый старик. Оставив государственную службу, он занялся коммерческой деятельностью, сколотил капиталец и за полтора десятка лет превратился в довольно состоятельного человека.

Старший брат Дайскэ, по имени Сэйго, закончив учение, сразу же поступил на службу в компанию, куда его устроил отец, и сейчас занимал важный пост. Жена, Умэко, родила ему двоих детей: Сэйтаро, которому уже исполнилось пятнадцать, и дочь Нуи, тремя годами моложе.

Старшая сестра Дайскэ вместе с мужем-дипломатом жила в Европе. Были у него ещё два брата, но они рано умерли. Мать тоже умерла. Теперь вместе с отцом в большом доме жили пять человек.

Каждый месяц Дайскэ ходил туда за деньгами. Ему было безразлично, на чьи средства он существует — отца или старшего брата. Иногда ему становилось скучно, и кроме делового визита он наносил ещё неделовой: позабавится с детьми, поиграет с сёсэем в шашки, поболтает с невесткой о театре и возвращается домой.

Невестка нравилась Дайскэ. В ней своеобразно сочетались старомодность феодальной Японии с присущими послемэйдзийскому обществу современными представлениями. По её просьбе золовка прислала из Франции очень дорогую ткань с каким-то мудрёным названием, невестка сшила себе из неё оби, а остаток материи подарила приятельницам. Но как все потешались, когда выяснилось, что эта ткань экспортировалась в Европу из Японии! Обнаружил это Дайскэ, увидев её в витрине магазина Мицукоси. Невестка очень любила европейскую музыку, и Дайскэ часто приглашал её на концерты. Одновременно она проявляла повышенный интерес к гаданию, почитала физиономиста Сэки Рюси[4] и некоего Ядзиму. Так что Дайскэ пришлось несколько раз сопровождать её к предсказателю.

Её старший сын Сэйтаро с некоторых пор стал увлекаться бейсболом, и Дайскэ изредка ходил вместе с ним, подавал ему мяч. Мальчик постоянно питал к чему-нибудь пристрастие. Когда с наступлением лета многие торговцы вместо печёного батата начинали продавать сироп со льдом, он первый из мальчишек прибегал к ним и ел мороженое, хотя настоящей жары ещё не было. Если же мороженого не оказывалось, он довольствовался сиропом со льдом. После этого, очень довольный, он возвращался домой. Стоило ему услышать, что строится зал для показательных состязаний по борьбе сумо, как он тут же заявил, что хочет во что бы то ни стало попасть туда в первый же день. «Нет ли у вас знакомых среди борцов сумо?» — не раз приставал он к Дайскэ.

Дочь, Нуи, что бы ей ни сказали, неизменно отвечала: «Ой, ну что это вы…», несколько раз на день меняла ленты в волосах. С недавнего времени она стала учиться игре на скрипке, и, когда упражнялась дома, можно было подумать, будто кто-то точит пилу. Хорошо ещё, что играла она у себя в комнате, плотно закрыв дверь. Видимо, поэтому родителям казалось, что дочь делает немалые успехи в музыке. Один Дайскэ изредка приоткрывал дверь и тихонько заглядывал, но тут же слышал сказанное капризным тоном неизменное «Ой, ну что это вы…».

Старший брат редко бывал дома, всё время поглощали дела. Дети видели его только за завтраком и понятия не имели, как он проводит остальное время. Не знал этого и Дайскэ. Впрочем, он предпочитал оставаться в неведении, жизнь брата вне дома его совершенно не интересовала.

Дети очень любили Дайскэ. Невестка тоже к нему благоволила. Как относится к нему брат, Дайскэ не знал. В тех редких случаях, когда они виделись, разговор шёл лишь на житейские темы. При этом лица у обоих были бесстрастными, тон невозмутимым, как у людей, давным-давно привыкших к банальным темам.

Наиболее тёплые чувства Дайскэ питал к отцу. Он даже прощал ему молодую любовницу. И не только прощал, но и одобрял. Пусть осуждают отца те, кто не может позволить себе такую роскошь. В детстве Дайскэ трепетал перед отцом, отличавшимся брюзгливым характером и склонностью к поучениям. Став взрослым, он, разумеется, уже не испытывал этого чувства. Единственное, что вызывало в Дайскэ протест, это стремление отца поставить знак равенства между молодыми людьми его времени и времени нынешнего. Отец старался навязать сыну собственные взгляды на жизнь и протест Дайскэ считал неразумным. Почему неразумным, об этом Дайскэ не спрашивал, и, может быть, поэтому дело до ссор никогда не доходило. По природе своей Дайскэ был очень вспыльчив, и лет восемнадцати — девятнадцати он раза два полез было в драку с отцом. Но с возрастом вспыльчивость прошла. Он завершил образование, стал взрослым, и никто больше не видел, чтобы он выходил из себя. Отец втайне гордился, убеждённый в действенности своих наставлений.

На самом же деле эти так называемые наставления отца лишь способствовали постепенному отчуждению от него сына. Так, по крайней мере, думал Дайскэ. Отец, однако, придерживался иного мнения. Как бы там ни было, а сын — кровь и плоть отца. Он должен любить отца независимо ни от чего. И если ради воспитания отец и перегнёт немного палку, это никоим образом не может повлиять на сыновнюю любовь. Приверженец конфуцианства, отец твёрдо в это верил. Тот простой факт, что родитель даёт жизнь сыну, служит гарантией от всяких бед и страданий, является залогом вечной любви. Этому своему убеждению отец Дайскэ следовал неуклонно. И, следуя ему, вырастил сына холодного и равнодушного. После того как Дайскэ закончил ученье, отец стал обращаться с ним совсем по-другому, проявлял несвойственную ему терпимость. Это было всего лишь частью программы, выработанной отцом в тот самый момент, когда Дайскэ появился на свет, и не имело ничего общего с теми изменениями, которые происходили в душе и мыслях взрослого сына. Отец по-прежнему не замечал дурных последствий такого рода воспитания.