Гордость - Иби Зобои

– Это наша старшая сестра Дженайя Лиза Бенитес! – сообщает Лайла. – Она учится в Сиракузах.

– В Сиракузах? – говорит Эйнсли. – Я тоже учусь на севере штата. В Корнеле.

– Как здорово, – отвечает Дженайя, изо всех сил стараясь сохранять невозмутимость, когда близняшки начинают хихикать.

Я совру, если скажу, что Дженайя не была второй мамой и мне, и нам – особенно после того, как появились близняшки и маме пришлось заниматься только ими. Однако Най-Най никогда не пыталась занять мамино место. Она просто оставалась старшей сестрой – на два года старше меня, на шесть – близняшек. Она нас причесывала, помогала выбирать одежду, давала советы, но решение оставляла за нами. Она была этакой сладкой карамелью, которая слепляла нас воедино.

Сестры глаза выплакали, когда она уехала в колледж. Я дошла отсюда до самого Бруклинского моста – это мне помогает успокоиться. А теперь она вернулась домой на все лето, и мы опять Классная и Потрясная Пятерка Бенито, как нас называют близнецы. Или – Все о Бенджаминах Сестрах Бенитес, как говорит Мари Денежка. Или Пять Горячих Сердец, по словам Дженайи, потому что мы – ее сердце.

Краем глаза вижу, как Дарси качает головой: мол, вся эта сцена – сущий бред. Я к нему поворачиваюсь и тоже качаю головой, давая понять, что тут мы сходимся, все, кроме нас с ним, ведут себя по-идиотски. Но он не реагирует на мой жест. Отводит взгляд. Ну и ладно.

Водитель такси бибикает: он все ждет, когда ему заплатят.

– Черт, надо расплатиться, – говорит Дженайя и снова переходит улицу. Мы с сестрами идем следом.

– Пока, Эйнсли! Пока, Дарий! – бросает Лайла через плечо.

– Пока… Дженайя! – откликается Эйнсли, а Дженайя находит мою руку и пожимает так, будто не может во все это поверить: что парни такие симпатяги и жить будут напротив, да еще один из них, Эйнсли, серьезно ею заинтересовался.

Только шагнув на крыльцо, я оборачиваюсь, чтобы проверить, улыбнулся ли Дарий, или махнул рукой, или проследил, как мы переходим улицу, – или так и остался стоять, точно замерзшее дерево зимой. Оказалось, он уже ушел в дом.

Глава вторая

После приезда семейства Дарси на меня накатило желание покрепче прижать к себе Бушвик, подержать его подольше, как будто он понемногу от меня ускользал – как ускользали Дженайя, школьная жизнь, возможность свернуться у папули под рукой, пока он читает «Нью-Йорк таймс», потому что я еще маленькая. Наступает жаркая летняя ночь, на улицах кипит жизнь, колеса магазинных тележек скрипят по раздолбанным тротуарам, поезд метро – линия здесь на поверхности – проходит по Бродвею, из открытого окна вырывается танцевальная музыка – хип-хоп и регги.

А у нас в квартире суета: мама заканчивает подготовку Праздничного Ужина.

Для мамы праздничные семейные обеды – такие светские мероприятия: она приглашает весь дом, а случается – и всех обитателей Джефферсон и Бушвик-авеню. Иными словами, если мы с сестрами не прихватим по тарелке до того, как до них доберутся Мадрина и ее племянник Колин, нам ничего не достанется. Хотя этот ужин и устроен в честь Дженайи, у нее тоже есть все шансы остаться голодной.

Такая уж у нас мама – сердце нашего квартала, раздатчица тушеной курицы, бананового пезе[1], санкочо[2], бакалао, пастелитос[3] и черного риса всем нашим соседям. Взамен ее непрестанно угощают сплетнями.

Мадрина, владелица нашего дома – нам она квартиру сдает ужас как дешево, – вынуждена отдышаться, поднявшись к нам. В прошлом году ей стукнуло шестьдесят пять, наверх она залезает редко: у нее больное колено и слабое сердце. На ней ее вечное белое платье, на голове белый платок. Она всегда одевается в белое, потому что, по ее собственным словам, представляет собой ходячий и говорящий хрустальный шар, так как занимается гаданием (впрочем, когда мы это называем «гаданием», она бесится). Es para los espíritus[4], говорит она – чтобы ориши[5] ее видели, когда она просит их об одолжениях.

На шее у нее висит длинное ожерелье из цветного бисера – элекес – и при ходьбе покачивается, точно маятник. Мадрина утверждает, что в свое время была в Сан-Хуане королевой красоты. Именно поэтому ее и сделали в Сантерии жрицей Ошун[6]. Она воплощение любви и красоты, поэтому и ходит всегда накрашенная. Основа у нее на пару тонов светлее, чем нужно, тени наложены на веки слишком густо – до темной синевы, брови выщипаны в ниточку, а красная помада вечно пачкает зубы.

– Ох, mija[7]! Вы поглядите на нее, на студентку! – ревет Мадрина, завидев Дженайю. И едва ли не дважды обвивает ее толстыми ручищами. Потом хромает к дивану, где притулились мы с Марисоль и близняшками – и едим со своих тарелок. Мы разом встаем, уступая ей место, и она медленно опускается рядом с подлокотником. Мы перемещаемся на ковер на полу; вот Мадрина наконец-то угнездилась – и вся квартира будто бы выдохнула от облегчения.

Теплые парные запахи по всей квартире – как широкие душевные объятия. Мамин визгливый смех и рокот голоса Мадрины – музыка: бонго и конга[8] оркестра, исполняющего меренге[9]. Когда по ходу церемоний в подвале Мадрина поет хвалу оришам, почувствовать это можно даже у нас на третьем этаже. А когда папуля отрывается от еды, чтобы вставить свои два слова в разговор, голос его как тамбора[10], что добавляет глубокой мудрости поверхностным сплетням. Хихиканье сестер как голос гуиры[11], а все вместе – настоящее празднество, пусть и без живой музыки.

Хотя я и собираюсь уехать из дома учиться, я знаю, что музыка эта никуда не денется, будет дожидаться моего возвращения.

– Бени! – обращается Мадрина к папуле. – Видел, какие дары Ошун принесла к твоему порогу? Dios mío![12] Молитвы твои были услышаны!

– Ты о чем, Мадрина? – хмыкает папуля. Он сидит на обычном месте – в большом кресле в углу: сам в сторонке, а ему всех видно. Чашечку с крепким черным кофе он поставил на стопку книг, а сам вдыхает аромат пудинга с хабичуэлой у себя на тарелке. Мы-то все знаем: папа не любит, когда его отрывают от еды. Но Мадрине наплевать.

– В дом напротив въехали твои будущие зятья. Папаша у них – инвестор. Ошун заранее позаботилась о мужьях для твоих дочерей – будет у тебя время узнать их поближе. Пригласил бы их в гости.

Мы притихаем, словно