Прорыв Линии Маннергейма - Артем Владимирович Драбкин

Вы знали о больших потерях со стороны СССР?

Специально об этом никто не говорил. Но по сарафанному радио слухи о больших потерях до нас доходили. Говорили, что у финнов очень много снайперов с автоматами и мы несем из-за этого большие потери. Говорили также, что если бы мы могли применить танки, то разгромили бы врага, но это был невозможно из-за озер и лесисто-болотистой местности.

Ходили разговоры, что Шапошников, начальник генерального штаба РККА, составил план ведения войны с финнами и принес его на подпись Ворошилову. Ворошилов ответил ему:

– Что ты! Какой план? Шапками закидаем!

Возможно, это байка, но….

Вы писали домой?

Да. Писали то, что можно было. Нам об этом объявили. Нельзя было писать, например, на каком участке фронта ты воюешь. Можно было о здоровье и пр. Письма просматривались, ставилась печать. Я писал, скорей всего, на финском, мать лучше знала финский.

Вам приходилось встречаться с генерал-майором Аксели Анттила, возглавлявшим ФНА?

Лично встречаться не приходилось. Говорили, что он был человек необразованный, военного дела не знал. Он родился в Финляндии, бежал во время гражданской войны в СССР, по-русски говорил плохо. Телефонистам было запрещено разговаривать с абонентом. Анттила звонит и говорит:

– Масиину и пулэмэтсика.

Все понимали, что это значит «машину и пулеметчика», ему требовалась машина с охраной. Мы звонили по соответствующим адресам. Причем это было против всяких правил, но мы были так проинструктированы, что если звонит Анттила, то выполнять, иначе он разозлится и начнет шуметь. Мне нужно прерывать работу за коммутатором, звонить в транспортный отдел, вызывать машину, потом звонить в охрану, т. е. в другой отдел.

У Аксели Анттилы был немецкий приемник. Приемник сломался. Он вызывает мастера, тот посмотрел и объясняет:

– Товарищ комдив, лампы перегорели.

– Так почините.

– Но мы не можем починить лампы.

– Зачем ты тогда пришел? Пошел вон!

На телефонной станции нас было 12 человек. 6 человек за двумя коммутаторами, а 6 были линейными надсмотрщиками. Их дело было чинить линии, если что-то порвалось. Мы были под Зеленогорском, а война уже откатилась под Выборг. У нас было тихо, линейным надсмотрщикам было нечего делать. Мы приняли на станции решение, чтобы все работали за коммутатором, тогда мы будем в два раза меньше дежурить. Стали учить этих линейных надсмотрщиков

А разве было возможно, чтобы в армии бойцы сами распределяли обязанности?

В этой армии не было настоящей дисциплины. Мы понимали, что мы не имеем права этого делать. Решили, что ученик будет работать, когда мало звонков. После 18:00 служебные переговоры прекращаются. Но было решено, что, если звонит № 1 (Анттила), тогда ученик ничего не трогает. Он снимает «арматуру», дает «учителю», и тот все делает. У нас все шло хорошо. Но однажды Анттила позвонил не со своего номера, а с номера дежурного по части № 6. Он говорит свою коронную фразу. Ученик не реагирует. Такое правило.

Анттила повторяет ее опять. Учитель видит, что творится что-то странное. Хочет у него взять наушники, а ученик, думая, что он делает все правильно, сказал:

– Да пошел ты.

Мы поняли, что случилось что-то невероятное. Бежит дежурный майор по штабу:

– Снять ремни!

Это значит, что ты арестован. Всех нас арестовали и привели к Анттиле. По уставу ему нужно было поручить разобраться с нами своему адъютанту.

Он спросил:

– Кто сказал, пипить твою мать? Пошли вон все отсюда!

Я не помню фамилию начальника штаба, но у меня впечатление, что многими вопросами, в которых Анттила не был компетентен, занимался он. Начальник штаба обладает большими правами, он имеет право приказывать от имени командира. Он звонит командиру полка и говорит:

– Командир дивизии приказал.

И тот должен выполнить его приказ. И только после этого он докладывает командиру дивизии, что он от его имени дал такой-то приказ. Этого требовала обстановка, некогда было согласовывать. Командир дивизии может потом позвонить и отменить, но я таких случаев не знаю. У нас начальники штабов всегда были грамотные.

По радио исполняли советскую песню «Принимай нас, Суоми, красавица»?

Нет, не помню. В доме в Куоккале, где размещался штаб, были патефон и много пластинок – русских и финских. Мы их слушали иногда. В Ривьере местное население все ушло, пустые дома. В одном доме я нашел очень хорошие лыжи. В свободное время я катался по окрестностям. Когда мы переезжали, я хотел их взять с собой, но было много другого груза.

Около нашего штаба была деревня, куда поместили всех, кто не успел эвакуироваться. Я туда ходил пару раз и менял хлеб на молоко. Хлеба нам давали много. Когда я пошел первый раз, то увидел, что один старик копается в огороде. Я спросил его (на финском):

– Что, дедушка, уже весенними работами начал заниматься?

Но он не понял моего юмора и обругал:

– И ты с этими красными заодно!

Ваши командиры позволяли вам общаться с местным населением?

Никто ни на кого не обращал внимания. Никого давления, запретов не было. Мы делали, что хотели.

Какое настроение было у бойцов? Кто-нибудь рвался на фронт? Были ли настоящие добровольцы?

Нет. Никто не рвался. Не помню, чтобы были добровольцы.

Приходилось сталкиваться с финской пропагандой?

Однажды я пришел на почту дивизии. По радио шла передача. Работники почты не обращали никакого внимания. Сейчас не помню точно, на каком языке она была, но я прислушался. Это была финская радиостанция. Высмеивалось советское руководство.

– А вот у них такой козел с бородкой, его зовут Калинин.

Я поспешил уйти с почты.

Передавали из финской церкви, пастор говорил о великом несчастье, постигшем страну, призывал к борьбе, спасению отечества.

Я настраивался и ловил финские войсковые радиостанции, когда они вели между собой переговоры, и сообщал об этом разведотделу. Около месяца я их слушал, но добыть ценной информации не удалось. Они, например, говорили: «7,65 и 5000». 7,65 – это был винтовочный калибр и сколько штук. Но где они лежат – это было неизвестно.

Стали говорить, что весь штаб скоро переедет под Выборг и мы вступим в бой. А вдруг – конец войне. Никаких предварительных намеков. В этот день я сидел за коммутатором, работал. Вдруг звонит 18-й номер, который считался транспортной частью. Незнакомый голос на ломаном русском сообщил:

– Скажите всем, чтобы больше сюда не звонили.

Я удивился. Почему мне звонят, а не начальству. Затем объявили, что война закончилась. Уже потом я узнал, что это было сообщение из Народного правительства, возможно, от Отто Куусинена. Все