Завещание с того света - Татьяна Гармаш-Роффе

– Тогда зачем ты такого красавчика нанял?

Папа только пожал плечами чуть смущенно и заявил, что не детского ума это дело и для вундеркиндов (это я, понятно) исключений не делается. И тут меня осенило.

– Что, все так запущено? Ты хочешь ее совсем сбагрить?

«Ее» – это Лену.

– Откуда такой цинизм, сударыня! – Папа дурашливо воздел руки к небу.

– Знамо, откуда: гены сработали. Ну, и воспитание, само собой, – проговорила я ангельским голоском диккенсовской сиротки. – Меня, сударь, папа воспитывал, а он у меня медик. Людей видит с изнанки, иллюзий не питает… – и я показала ему язык.

– Эх, вот она, дочерняя неблагодарность!

Мы еще потом долго шутили, поддевая друг друга и хохоча. Я обожала такие моменты нашего единения, совместного веселья и взаимопонимания. Конечно, папа циником не был – хотя романтиком его тоже не назовешь. Он просто смотрел на вещи реально. Люди, которые предпочитают смотреть на жизнь сквозь «очки» – любой расцветки, не только розовые, – являлись, с точки зрения моего отца, либо невеждами, либо ханжами. Лишь один вид невежества он считал простительным: наивность. То есть незнание вещей по причине юного возраста. А невежд и ханжей он презирал. Хотя презрения своего никому не показывал: со всеми был любезен и приветлив. Как-то я его спросила: а не получается ли, что ты лицемеришь?

– Смотря из чего исходить. Если считать правильным прямо высказывать людям все, что ты о них думаешь, – то да, я лицемерю. Но я не вижу ни нравственной, ни практической необходимости говорить им правду. Тем более что никто моего мнения о себе не спрашивает. Все эти люди имеют весьма высокую самооценку и всеми силами убеждают себя, что ее заслужили. И с какой, спрашивается, стати мне браться за бесполезный и опасный труд ее опровергать?

Вот такие у нас случались разговоры. Может, поэтому мне частенько кажется, что в моем юном возрасте я слишком много знаю. Иногда это утомительно. Впрочем, часто помогает.

Правильной была моя догадка, нет ли, но Леночка на красавчика не запала. Она вообще, мне кажется, асексуальна. Небось симулировала оргазм, пока папу заарканивала, – а на самом деле ей ни папа, ни секс вообще не нужны. У нее лишь от бомонда оргазм случается.

И с тех вот пор стоит на нашем участке часовня, и в нее иногда приходит отец Нил (в миру Олег), никем не востребованный красавец. Лена туда заглядывает только по большим православным праздникам, и я не знаю, если честно, что Олег там делает, в часовне, в другие дни.

Но сегодня он был нужен мне.

– Привет, Олег!

– Отец Нил, – привычно поправил меня священник.

– Ты мне не отец, – привычно огрызнулась я. – А Нил – это река в Египте.

У нас с первого дня знакомства такие отношения. Вернее, на самом деле мы относимся друг к другу с симпатией и даже с некоторой долей… Впрочем, я лучше эту «некоторую долю» не стану определять. Когда у молодого парня такие потрясающие карие глаза с длиннющими ресницами, это опасно. Начнешь вот так, с определений, – а там раз, и уже рясу стираешь.

– У тебя похвальные знания в географии, – добродушно поддел меня он, мягко улыбнувшись, и поскреб свой заросший подбородок снизу вверх, я точно так своего котика чешу.

– Что, сильно превосходят твои? – съехидничала я.

– К батюшке положено на «вы» обращаться.

– Ничего, обойдешься. Бог терпел и тебе велел.

Я знаю, Олег к моим выходкам относится снисходительно, и потому себе их позволяю. Если бы он обижался, я бы, конечно, не стала, не такая уж я вредная.

– И да вознаградит он меня за мою стойкость! – развел руки в стороны священник, усмехаясь.

– Аминь, – отозвалась я. – Слушай, Олег, а сегодня… Сегодня ничего?

– Ты имеешь в виду…

– Ну да, послание! – нетерпеливо перебила я.

– Нет. Почему ты думаешь, что должно быть еще одно?

– Не думаю. Просто спросила.

– Мне кажется, в первом письме твой отец все ясно сформулировал. Вряд ли он захочет что-то к этому добавить. К тому же писать с того света нелегко. Господь ему помог, без сомнения.

Теперь отец Нил был серьезен. Я тоже.

– Тебе удалось найти кого-нибудь?

– Держи, – он протянул мне листок, вырванный из блокнота, – здесь и адрес, и телефон, и даже «мыло». Как мне сказали, он лучший в своем деле.

– А кто он такой?

– Частный детектив. Раньше на Петровке работал опером.

– Как ты его нашел?

– У хороших друзей спросил.

– О письме никому не рассказывал?

– Разумеется. Как договорились.

– Ладно. Я пойду.

– Погоди… Поставь свечку, Маша, за отца.

Немного поколебавшись, я проследовала за Олегом к миниатюрному иконостасу – часовенка-то была крошечной, метров двадцать квадратных, не больше, думаю. Справа от иконостаса горели свечи.

– Кто их зажигает? – поинтересовалась я.

– Иногда домашние заходят, и цветоводы наши, и Васильич. Случается, Сережа заглядывает.

– Ишь ты…

– Я тоже ставлю каждый день. И молюсь за твоего папу.

– Олег… А вдруг он все-таки жив, а?

– Душа его, вне всякого сомнения, жива.

– Я в другом смысле. В прямом.

– В этом твоя беда, Маша. Ты все думаешь, что душа исчезает вместе с телом… Но душа твоего отца рядом с тобой, поверь мне.

– Может, и рядом, но души письма не пишут!

– Так ведь папа тебе в письме объяснил…

– Ладно, я помню, – проговорила я, ставя свечку в гнездо и точку в бесплодном разговоре. – Пока, Олег, я пошла. Дела ждут.

– Постой.

– Чего тебе?

– Перекрещу тебя, дуреху…

– Я умная.

– Конечно. Умная дуреха. Иди, и да хранит тебя Господь…

Олег осенил меня крестом, а потом поцеловал в лоб. Ну прям точно батюшка…

Обратно к лазу я решила пройти парком, позади «Хрустального кораблика» и владений Васильича, дабы избежать новых встреч и вопросов. Я брела вдоль задней части ограды, задумавшись, и не заметила, как вышла на «Ёжкину поляну». Когда-то, еще малявкой, я впервые в жизни увидела тут семейство ежиков: двух больших, взрослых, и четыре колючих шарика ежат. Они потешно хрюкали и копошились в зарослях травы. Я стремглав бросилась в дом и притащила на поляну папу, чтобы он сфотографировал их… Снимки я храню до сих пор – снимки на глянцевой бумаге, отпечатанные с фотопленки по технологии прошлого века… Папа тогда же обнаружил на полянке грибы, огромные яркие подосиновики – это были первые собранные мною грибы! Я задыхалась от восторга. Мы отнесли их на кухню, нашей поварихе Любе, и на ужин ели чудесные, душистые ломти подосиновиков, громадные, как стейки, с жареной картошкой…

Потом я часто туда наведывалась, на поляну, и в грибной сезон всегда, из года в год, находила там подосиновики. А иногда мы с папой сбегали ото всех и устраивали там пикник. Расстеленное старое одеяло, походная сумка-холодильник, где вареные яйца, колбаска, помидорчики, соль – и термос с горячим сладким чаем… Нет таких слов, чтобы передать, как я любила наши с папой пикники на Ёжкиной поляне. Как любила наше с ним на двоих уединение, разговоры о главном…

Но сейчас поляна застала меня врасплох. Нежданные слезы вскипели на моих глазах. «Папа, – пробормотала я, – папа, папочка…»

Хватаясь за ствол большой раздвоенной березы, моей любимицы, я опустилась на землю. Горе нахлынуло так внезапно и так сильно, что ноги больше не держали меня. Как же так, папа, ведь ты обещал никогда не покидать меня, ни при каких обстоятельствах! Всегда быть рядом! Охранять, помогать, беседовать со мной, папа!

…Тогда он произнес это так горячо, так убежденно, что я мгновенно поверила: даже в самом плохом случае – то есть в случае смерти – папа будет со мною рядом.

Этот разговор произошел незадолго до автокатастрофы, меньше чем за месяц, – будто он предчувствовал свою гибель… Не помню, как зашла речь, – кажется, я упомянула маму, а там слово за слово… Папа в загробную жизнь не верил, он был убежденным атеистом. Но у него имелась какая-то своя теория. Он ее не рассказывал – он просто тогда сказал, что всякая мистика есть следствие невежества человечества, пока еще не способного полностью научно объяснить мир. Но если мы не можем установить факты – это не значит, что их нет!

– Так душа после смерти существует? – спросила я в лоб. – Я что-то не пойму твои объяснения…

– Я же сказал, Машутка: человечество пока не располагает знаниями и не может объяснить целый ряд явлений.

– Вроде привидений? Так их существование не доказано. Может, это просто вранье и подделки.

– Может, – задумчиво откликнулся папа. – А знаешь, Бальзак считал, что у человека существует несколько невидимых оболочек помимо одной видимой.

– Думаешь, он прав?

– Думаю, что в этой идее что-то есть… Смотри: если у тебя есть зеркало, то есть и твое отражение. А если зеркала нет – где твое отражение?

– Не знаю, – пожала я плечами, – его нет.

– Или ты его просто не видишь? Потому что зеркало – это лишь инструмент, дающий тебе возможность увидеть себя. Но если такого инструмента не нашлось под рукой, это не значит, что и отражения нет.