Одиссея Грина - Филип Фармер

Достаточно много сил уходило просто на то, чтобы пробраться через узкие, переполненные толпой улицы. Приходилось часто показывать свой жезл, чтобы толпа расступилась. Но по мере приближения к порту становилось легче — улицы там были намного шире.

Огромные телеги, увлекаемые толпами рабов, везли груз к судам или обратно. Проезды должны быть достаточно широкими, иначе возы растерли бы людей о стены домов. Здесь и были так называемые бараки, где жили портовые рабы. Когда-то этот район был просто загоном, в котором мужчин и женщин запирали на ночь. Но еще во времена старого герцога стены разрушили и построили новые здания. «Ближайшая земная аналогия, — подумал Грин, — типовое проектирование жилых зданий. Небольшие здания, абсолютно одинаковые, выстроенные, как солдаты на плацу».

Он хотел было заглянуть домой, повидаться с женой Эмрой, но раздумал. С ней ввяжешься в спор или еще какие-нибудь дела — и придется потом потратить много времени, чтобы ублажить ее, а он должен торопиться на рынок. Он ненавидел семейные сцены, а Эмра была прирожденной трагической актрисой. Она, можно сказать, наслаждалась ими.

Он отвернулся от бараков и посмотрел на другую сторону улицы, где возвышались высоченные стены складов. Там суетились рабы. С помощью подъемных устройств, похожих на корабельные кабестаны, они поднимали или опускали огромные тюки. «Здесь, — подумал Грин, — для меня нашлось бы подходящее дело — механизация ручного труда. Внедрить бы паровую машину. Какой толчок для развития всей планеты! Автомобили на древесном топливе заменили бы рикш. Подъемные краны работали бы от паровых машин. Корабли получили бы привод к колесам от парового котла. А можно было бы проложить рельсы через Ксердимур и пустить по ним локомотивы вместо кораблей. Но стальные рельсы стоят слишком дорого, и банды варваров, снующие по травянистым равнинам, будут разбивать их и ковать себе оружие».

Кроме того, всякий раз, когда он предлагал герцогу новый и более эффективный способ труда, он натыкался на каменную стену обычаев и традиций. Нельзя было внедрить ничего нового, если боги не одобрят этого. А божья воля передавалась людям через посредников-священников. Они же держатся за статус кво, как голодные младенцы за материнскую грудь или как старые скряги за свой хлам. Грин мог бы вступить в борьбу с теократией, но предвидел, что ради ничтожного результата не стоит становиться мучеником.

— Алан! Алан! — послышался знакомый голос.

Он вздернул плечи, словно черепаха, убирающая голову под панцирь, и попытался не обращать внимания на зов. Но голос, хотя и женский, обладал такой силой и звучностью, что все вокруг оглядывались, чтобы посмотреть на его обладательницу. Не было смысла притворяться, будто он не слышит.

— Алан, демон, а не человек, стой!

Грину пришлось приказать мальчишке-рикше развернуться. Мальчишка, ухмыляясь, выполнил приказание. Как и все в районе порта, он знал Эмру, знал и о ее взаимоотношениях с Грином.

Она держала на руках годовалую дочь Грина, прижимая ее к своей великолепной груди. За спиной у нее стояло еще пятеро детей: два сына от герцога, дочь от проезжего князя, сын от капитана корабля с севера и еще дочь от храмового скульптора. Взлеты и падения ее судьбы отражались в ее детях — одушевленная картина состояния общества на планете.

3

Мать ее была рабыней-северянкой, отец — свободный местный житель, колесных дел мастер. Когда Эмре исполнилось пять лет, случилась эпидемия и они умерли. Ее забрали в бараки и отдали на воспитание тетке. В пятнадцатилетием возрасте ее красота привлекла внимание герцога, и он настоял на переводе ее во дворец. Там она родила от него двух сыновей, которым теперь было десять и одиннадцать лет; скоро их у нее заберут и будут растить из них свободных и любимых слуг во дворце. Герцог женился на нынешней герцогине через несколько лет после начала этой связи, и ревность герцогини вынудила его избавиться от Эмры. Она вернулась в бараки. Герцог, наверное, не слишком горевал при расставании, потому что жизнь с нею напоминала жизнь с ураганом, а он слишком любил мир и покой.

Затем, в соответствии с обычаем, герцог рекомендовал ее гостившему у него князю. Князь позабыл все сроки возвращения домой — так не хотелось ему расставаться с нею. Герцог надумал было подарить ему Эмру, но тут он превысил свои полномочия. Даже у рабов были определенные права, а женщина, которая родила обществу гражданина, могла быть увезена в другую страну только по собственному желанию. Эмра не согласилась уезжать, и опечаленный князь отправился домой, оставив, правда, память по себе.

Потом за ней ухлестнул капитан корабля, но закон снова пришел ей на выручку. Он не смог увезти ее из страны, а она снова отказалась уезжать. Но теперь она уже преследовала свои цели. Рабам разрешалось иметь собственность, в том числе и своих рабов, и она знала, что два сына герцога станут ее опорой позднее, когда будут жить в замке.

Храмовый скульптор выбрал ее в качестве модели для большой мраморной статуи богини плодородия. И не мудрено: она была великолепна: высокая, с длинными каштановыми волосами и безупречной кожей, с большими карими глазами; рот красный, как сочные спелые сливы, грудь такая, что ни дитя, ни любовник не находили в ней изъяна, удивительно гибкая талия, если учитывать массу ее тела и плодовитость. Ее длинные ноги считались бы красивыми даже на Земле, а уж тем более — на фоне местных кривоногих жительниц.

Но было в ней и нечто большее, чем просто красота. Она излучала что-то такое, что поражало мужчин с первого взгляда. Грину она порой казалась какой-то могучей стихией, пожалуй, даже воплощением самой природы.

Иногда Грин чувствовал гордость оттого, что именно его она выбрала себе в супруги, выбрала тогда, когда он был рабом-новичком, едва способным произнести несколько слов на довольно сложном агглютинативном местном языке. Но временами он чувствовал, что она хоть и лакомый, но слишком большой для него кусочек, и такое повторялось в последнее время все чаще. Кроме того, он чувствовал угрызения совести, когда смотрел на детей, потому что полюбил их и боялся того момента, когда придется их покинуть. Что касается бегства от Эмры, то он не был уверен, какие при этом будет испытывать чувства. Конечно, она будила в нем чувства, но ведь и удар в зубы, и доза вина в крови тоже будят чувства.

Он вышел из коляски, велел мальчишке-рикше подождать, сказал: «Привет, дорогая» — и поцеловал ее. Он радовался, что она рабыня и не носит кольца в носу. Когда он целовал герцогиню, оно всегда раздражало его. Она отказывалась вынимать кольцо из носа, потому что это поставило бы ее на один с ним уровень, а он не должен забывать о своем рабском положении. В том, что она взяла в любовники раба, а не свободного человека, не было ничего аморального. А если она будет совершать аморальные поступки, то какова же ей тогда будет цена!