Лавров - Александр Иванович Володин

него в «землемерах», на них во время лекций он не обращал никакого внимания, адресуясь лишь к небольшому кругу избранных, усердие и одаренность которых в математике он не мог не заметить. Их он называл «геометрами».

Одним из любимейших «геометров» был Лавров. И Остроградский не ошибался в этом своем пристрастии: математика еще с раннего детства влекла к себе Петра. Лет в десять он очень удивил своих домашних, перерешав все задачи из толстого учебника арифметики. В училище же сильнее Лаврова в математике никого не было.

1840 год, 15 сентября: «…Рассуждаю ли я о философии, о человеке, о мире духовном или физическом, или читаю поэтические создания гения, тотчас все мои моральные силы начинают подыматься, приходят в брожение, кричат, бурлят, спорят, хотят скорее добраться до истины, вырывают ее друг у друга из рук и нахватывают целые кипы заблуждений и тогда только оставят свою вечную борьбу, когда душа, уставши от их споров, прячет мысль, их поднявшую. — Но едва я беру математику, все молчит… В ней нет границ, потому что она беспредельна, как природа, которую изучает и исследует… Одна она есть наука, потому что одна она содержит в себе несомненные истины, одна она может успокоить человека… развивая перед ним вечные законы, которым все следует, и увлекает его, показывая ему одну возможную, ощутительную для него в этом свете истину».

Крайне скупой на оценки Остроградский говаривал: «Полный балл — 12, по совести, могу поставить только господу Богу, себе — 11, а уже выше 10 — никому другому». — «А Лаврову сколько?» спросили его однажды. «Ну, Лаврову, кажется, надо будет поставить то же, что и мне».

Когда в июне 1844 года Петр окончил высший офицерский класс (к тому времени он имел уже чин подпоручика), начальство по. рекомендации Остроградского оставило его при училище репетитором математических наук.

Юнкера довольно долго — на протяжении нескольких лет — потешались над молодым преподавателем, шалили, устраивали ему «бенефисы», злые стихи про «Лавриноху» сочиняли — в подражание Лермонтову:

Как возговорит нам Петро Лаврович,

Как закаркает ворона во поднебесьи,

Как зашевелятся его усы рыжие…

«Зато уж и знает он, собака, свое дело», судили, однако, меж собой.

А молодой преподаватель и сам сочинял.

Тяга к перу возникла очень рано. Еще маленьким мальчиком, дома, в мелеховском имении, Петр сочинял стихотворные поздравления ко дню именин своих родных, пытался делать переводы басен с других языков и даже набрасывал «драматические сцены». Однажды, уже будучи в училище, разбирая бумаги, Петр поразился, обнаружив среди них поздравление в стихах, написанное им в 1829 году: «Я… думал, что ошибка в числах, потому что там соблюдены все правила Пиитики, разумеется, что… о Поэзии и слова нет…»

Лет в четырнадцать Петра обуревают мысли о высоком поэтическом призвании. «…Тогда я думал, — признается он три года спустя, — что так же легко творить, как думать». И как наивна и как сильна была отроческая вера в то, что его думы, отлитые в стихи, «будут… переходить от одних к другим, от современников к потомству», передадут его имя отдаленным векам. Жаждавший литературной славы, Петр тогда «хотел писать стихи, не зная, что такое поэзия». Я думал, бичует он самого себя, «что, понимая красоты Пушкина, я буду писать как Пушкин».

Теперь, в начале 40-х годов, критически разбирая период собственного «младенчества» и в жизни и в поэзии, Лавров тем не менее с еще большим упорством стремится к поэтическому выражению своих чувств и настроений. Его дневник переполнен стихами, их десятки. Над некоторыми из них Лавров настойчиво работает, не раз возвращаясь к ним, шлифуя слово, яснее выражая мысль; другие так и остаются не тронутыми более памятниками сиюминутного порыва.

Все так естественно, попятно и обычно в этих стихотворениях: первые увлечения, мрачная, конечно же, «холодная» тоска человека, отвергнутого судьбой и людьми, романтические мечты о славе, о священном призвании, о любви. Тут и «священный венец», и «нега сладострастья», и «первый грех», и «прелестный кумир».

Мне явился чистый ангел

Из ефирной высоты…

А среди всего этого — попытки выразить в рифмованных строках драматизм истории, свою, пусть еще неясную самому автору философию жизни. Так из-под пера Лаврова появляются драматический отрывок «Алексей Петрович» — диалог Петра Великого с заключенным в темницу и обреченным на казнь царевичем Алексеем, «Думы», «1798 год», «Над Волховом-рекой»… Тогда же в «Библиотеке для чтения» Осипа Сепковского публикуется лавровский «Бедуин» — первое из напечатанных его сочинений.

Поэзия для Петра — высшая ступень, на которую человек может вознестись над толпой. Но как же наука? Ведь без знаний — в этом Петр убежден — «человек ничто, без них он наг и слаб в руках природы, он ничтожен и вреден в обществе…». Как согласовать поэзию и науку, чувства и рассудок и между собой, и с беззаветной верой в бога?

1841 год, 16 августа: «1. Бог есть совершенство сил моральных… 6. Бог дал человеку разум, чувства и волю… 8. Но разум слаб — он может заблуждаться; чувства слабы — они могут нас обманывать; воля слаба — она может быть нам пагубна… 10. Следовательно, не нужно твердо верить в свои знания, не должно верить страстям, должно обдумывать влечения… 11. Не должно ничего утверждать и ничего отвергать, должно сомневаться…

17. Если мы слабы, если наши побуждения неверны, то они таковы даны нам Богом, и это так должно быть.

18. Следовательно, нужно идти твердо вперед, следуя своим влечениям и не боясь ничего, потому что Бог нас ведет